Исторические шахматы Украины - Александр Каревин 6 стр.


Он поступил на службу в Комиссию духовных училищ. Позднее стал преподавателем русской словесности сразу в нескольких военно-учебных заведениях, а также в Институте корпуса горных инженеров и в школе при собственной его величества канцелярии. По воспоминаниям современников, Гребенка был весьма любим учениками и вообще являлся веселым, приветливым и добрым человеком.

Расцвело в Санкт-Петербурге и литературное дарование Евгения Павловича. Он написал множество поэм, рассказов, повестей, очерков, а также два романа – "Чайковский" и "Доктор", первый из которых, основанный на семейных преданиях, литературоведы единодушно признают лучшим прозаическим произведением Гребенки.

Среди поэтических сочинений Евгения Павловича нужно отметить поэму "Богдан" (о Богдане Хмельницком) и конечно же знаменитый романс "Очи черные", популярный до сих пор (хотя имя автора известно далеко не всем).

Не оставлял писатель и творчество на малорусском наречии, сочинил на нем шесть небольших стихотворений. В конце 1830-х годов в кругу малорусов-литераторов обсуждался план издания при столичном журнале "Отечественные записки" специальных "Литературных прибавлений на малорусском языке", редактором которых собирались сделать Гребенку. Впоследствии от намерения выпускать такие "Прибавления" отказались, сообразив, наверное, что для регулярно выходящего печатного издания просто не найдется достаточного количества читателей. Вместо этого Евгений Павлович выпустил в 1841 году в Петербурге малорусский литературный альманах "Ластівка" ("Ласточка"), куда вошли произведения Льва Боровиковского, Григория Квитки-Основьяненко, Ивана Котляревского, Тараса Шевченко, других сочинителей и, разумеется, самого издателя.

В 1840-х годах Гребенка предпринял также издание собрания своих сочинений. При его жизни вышло восемь томов.

Как писатель Гребенка посещал петербургские литературные салоны, открыл такой салон и у себя. Среди его гостей были Владимир Даль, Нестор Кукольник, Виссарион Белинский, Петр Ершов. Все они, кроме Белинского, были друзьями Евгения Павловича.

До конца невыясненной страницей биографии Гребенки остаются его взаимоотношения с Тарасом Шевченко. Евгений Павлович много помогал Тарасу, в том числе материально, содействовал изданию его первой книги – "Кобзарь". Шевченко гостил у Гребенки в Убежище (во время поездки Евгения Павловича на малую родину). Однако после 1843 года всякое общение между ними прекращается. Ранее посвятивший покровителю свое стихотворение "Перебендя", Тарас Григорьевич при переиздании "Кобзаря" в 1844 году убрал это посвящение. Причина ссоры является загадкой. Оба литератора не оставили на сей счет никаких указаний в письмах и записках. Можно предположить, что виной всему какая-нибудь очередная пьяная выходка Шевченко, на которые тот был горазд. Но это только предположение.

Что касается личной жизни Евгения Павловича, то ее трудно назвать счастливой. В ранней молодости он был влюблен в сестру одноклассника (уже упоминавшегося Новицкого), но девушку выдали за другого. Гребенка долго переживал любовную драму. Лишь спустя много лет он полюбил во второй раз и в 1844 году наконец женился. У писателя родилась дочь.

Увы, семейное счастье оказалось недолгим. В декабре 1848 года Евгений Павлович, не отличавшийся крепким здоровьем, сильно простудился и умер. Похоронили его в родном Убежище.

В заключение о взглядах Гребенки. Всей душой любя Малороссию, малорусскую старину, малорусское наречие, Евгений Павлович в то же время ощущал себя русским. Здесь не было никакого противоречия, никакой двойственности. Малорусы и великорусы, при всех этнографических различиях между собой, сознавали тогда свою принадлежность к одной русской нации. Русские Малой Руси (малорусы) и русские Великой Руси (великорусы) были столь же едины национально, как, например, поляки Малой Польши и поляки Великой Польши, немцы Нижней Германии и немцы Верхней Германии, французы Северной Франции и французы Южной Франции и т. д.

"В четыре часа утра 1 мая велено нам собраться всем в мундирах в залу, дабы ожидать посещения государя, – сообщал шестнадцатилетний Гребенка из Нежинской гимназии отцу о предполагаемом визите Николая I. – Разве у кого не русское сердце, кто бы не мог представить себе, с каким нетерпением ожидал я видеть самодержца России".

Так же патриотично был настроен Евгений Павлович в зрелом возрасте. В замечательной поэме "Богдан" (написанной в 1842 году) он восторженно отзывался о воссоединениии Малой и Великой Руси, называл великорусов "народом нам единокровным", подчеркивал близость малорусских и великорусских народных говоров. Главный герой поэмы выражал общее стремление малорусов к тому, чтобы "московский царь, родной, единоверный" принял в подданство Украину – "свое родное достоянье". В уста Хмельницкого автор вкладывает следующие слова:

И если я Украйне Богом данный,
То Бог поможет в этом деле мне;
Соединю разрозненных судьбою
Уж несколько веков родимых братьев,
У ног царя московского сложу
Мои гетманские клейноды
И счастие прямое укажу
Украине из родов в роды.

И далее:

Да, я хочу, желаю и исполню
Мне Богом данное предназначенье!
Поверишь ли, что иногда во сне
Передо мной раскроется пространство
На необъятные вперед века…
И вижу я: там царство без границы
Надвинулось на многие моря:
И запад, и восток, и юг, и север
В одно слились; везде язык славянский,
Везде святая, праведная вера,
И правит им один великий царь…
И царство то чудесное – Россия!

Стоит ли удивляться, что русскоязычное творчество Евгения Павловича замалчивается в современной Украине?

"Украинский писатель был русским патриотом", – сокрушались по поводу Гребенки украинские "национально сознательные" деятели в 1912 году, когда в России отмечался столетний юбилей со дня его рождения. Они никак не хотели понять, что быть русским патриотом означает в то же время – быть патриотом украинским. Не хотят понять этого и до сих пор. А напрасно…

Украинский "соловей". Тарас Шевченко: оборотная сторона медали

…полупьяная муза Шевченка. Я знаю, что эти слова произведут на моих читателей неблагоприятное для автора впечатление, и спешу заявить, что для историка слово правды должно быть дороже благосклонности читателей… Как необходимы были в свое время похвалы, так необходимо теперь показать медаль с оборотной стороны.

Пантелеймон Кулиш

Разве это не Шевченко – этот, возможно, неплохой поэт и, на удивление, малокультурный и безвольный человек, разве это не он научил нас ругать пана, как говорится, за глаза, и пить с ним водку, и холуйствовать перед ним? Именно этот иконописный "батько Тарас" и задержал культурное развитие нашей нации.

Мыкола Хвылевый

Давно замечено, что возвеличивание недостойных напоминает сооружение памятников из снега. Каким бы огромным ни был слеплен снежный истукан, он тает и рушится под воздействием весенних лучей солнца. Точно так же воздвигнутый на лжи культ какого-либо деятеля неизбежно гибнет в лучах Правды. Все это, повторюсь, известно давно. Что, однако, не мешает появлению очередных культов. Таких, например, как культ Тараса Шевченко.

В пантеоне идолов современной Украины "батько Тарас" занимает нынче такое же место, какое в пантеоне идолов советских занимал Владимир Ленин. Призывы "жить по Тарасу", сверять с ним каждый свой шаг (как раньше с Ильичом). Торжественные, с участием первых лиц государства мероприятия, посвященные очередной годовщине со дня рождения "великого Кобзаря". Паломничества на Тарасову гору (похожие на былые очереди в Мавзолей). Портреты Шевченко в кабинетах больших и малых начальников (точь-в-точь на тех же местах, где раньше висели портреты "вождя мирового пролетариата"). Все это характерные приметы украинской действительности.

Судьба культа Ленина известна. Он рухнул, как только правда о "великом вожде и учителе" вышла наружу. Ждет ли та же участь культ "великого Кобзаря"? Вряд ли в этом следует сомневаться.

В свое время близкий друг Тараса Григорьевича, выдающийся русский ученый Михаил Александрович Максимович, считал ненужным даже составление его жизнеописания. Максимович указывал, что в жизни Шевченко было "столько грязного и безнравственного, что изображение этой стороны затмит все хорошее". К замечанию Михаила Александровича не прислушались. А напрасно. С ним трудно не согласиться. Достаточно только взглянуть на факты.

Слово и дело

Кто-то из древних философов, кажется Сенека, проповедуя на словах щедрость, доброту, порядочность, в жизни являлся невероятным скрягой, доносчиком и развратником.

Когда же недоумевающие ученики мудреца обратились к нему с упреками, он не моргнув глазом ответил: "Я же учу, как надо жить, а не как живу сам".

Судя по всему, Шевченко пребывал в духовном родстве с античным мыслителем. Во всяком случае, расхождение слова и дела было присуще ему в неменьшей степени. Так, гневные антикрепостнические тирады в своих произведениях поэт сочетал с весьма приятным времяпровождением в помещичьем обществе, развлекая крепостников пением, стихами и анекдотами.

"Праздничная обстановка помещичьих домов не могла ослепить человека, подобного Тарасу, который по собственному опыту знал, какова должна быть закулисная жизнь этих гостеприимных хозяев и чего стоило богатое угощение сотен гостей их крепостным людям", – отмечал один из первых биографов Кобзаря Михаил Чалый и удивлялся, "как в душе Шевченко могли в одно и то же время ужиться высокие идеалы поэзии с пошлостью окружавшей его среды?".

Между тем удивляться придется значительно меньше, если допустить, что Тарас Григорьевич вовсе не был тем, кем хотел казаться, и многое, описываемое им будто бы с болью в сердце, на самом деле не трогало поэта. Как бы ни возмущался он на словах панскими гнусностями, сколько бы ни называл помещичьи балы на фоне бедности крепостных "нечеловеческим весельем", ничто не мешало ему принимать в этом веселье участие, вновь и вновь ездить в гости к обличаемым им рабовладельцам, оказывать и принимать от них самому любезные знаки внимания – в общем, от души радоваться жизни и даже называть кое-кого из крепостников, об "оборванных крестьянах" которых печалился в творчестве, "друже мій єдиний" ("друг мой единственный").

Правда, иногда, под настроение, Шевченко высказывал недовольство крепостническим произволом (дотошные исследователи выявили два или три таких случая), но гораздо чаще предпочитал закрывать глаза на действительность и не портить ради крестьян отношений с приятелями-рабовладельцами. Впрочем, дело было не только в нежелании осложнять себе жизнь. Сочувствие к бедным и угнетенным не было свойственно Тарасу Григорьевичу с детства.

Ему довелось обучаться в школе у дьячка Богорского, где каждую субботу перед роспуском по домам учеников секли розгами (просто так, "для науки"). Ведал телесными наказаниями самый старший из школяров, так называемый "консул". Естественно, процедура битья не доставляла ученикам удовольствия, но, когда в "консулы" вышел Шевченко, для многих из них настала настоящая каторга. Тарас неумолимо требовал от одноклассников подношений. Приносивших ему из дому достаточное количество гостинцев он почти не трогал. Тех же, кто по бедности принести ничего не мог или приносил мало, сек нещадно, стараясь во время экзекуции причинить им как можно более сильную боль. Думается, выяснить подлинную сущность Кобзаря эти порки помогают больше, чем его стихотворное "сострадание" беднякам, тем более что уже в зрелом возрасте он вспоминал о своем "консульстве" без тени раскаяния, всего лишь как о забавном эпизоде из прошлого.

Не меньше характеризует Тараса Григорьевича и история с неудачной попыткой выкупа им из крепостной неволи своих братьев и сестер. Тему освобождения родственников поэта современные шевченковеды сознательно ограничивают временными рамками 1859–1860 годов, когда вернувшийся с военной службы Шевченко взывал к сочувствию петербургского общества, демонстрируя свои переживания по поводу рабского положения родни, и с помощью видных представителей столичного бомонда добился-таки для них свободы. Событие это могло, однако, случиться лет на пятнадцать раньше.

Кобзарь объявил о желании выкупить своих кровных еще в 1845 году. Энергично помогать Тарасу Григорьевичу взялась симпатизировавшая ему княжна Варвара Репнина, которая, используя свои связи среди местной аристократии, организовала сбор средств, необходимых для воплощения благородного намерения в жизнь. Но, получив в распоряжение определенную сумму, Шевченко не удержался и пропил деньги, на чем вся затея с выкупом закончилась. "Жаль очень, что dbi так легкомысленно отказались от доброго дела для родных ваших; жаль их и совестно перед всеми, которых я завлекла в это дело", – писала поэту оскорбленная в своих чувствах княжна.

Видно, и самому Тарасу Григорьевичу было неудобно перед родственниками, которых он успел обнадежить близкой свободой. Может быть, поэтому Кобзарь прервал с ними отношения, за тринадцать лет (1846–1858) не передав им никакой весточки о себе, не сделав ни одной попытки узнать что-либо о них, хотя в переписке с малорусскими адресатами живо интересовался другими, далеко не самыми близкими людьми.

Связь с родственниками восстановилась лишь в 1859 году, во время очередной поездки Шевченко на родину. Кстати сказать, поездка эта могла состояться раньше, но после увольнения в 1857 году в отставку поэт, только и думающий, если верить его стихам, об Украине, устремился не туда, а в столицу империи, где покровители обещали ему безбедное существование. Как видим, расхождение слова и дела в полной мере проявилось и тут. И не только тут.

"Кохайтеся, чорноброві.."

Тема "Женская судьба в произведениях Т.Г. Шевченко" изучена вроде бы достаточно. Общеизвестно, сколько теплых и сочувственных строк посвятил поэт соблазненным и покинутым девушкам-покрыткам, с каким жаром обличал он их коварных соблазнителей – панов и москалей. Менее известно, что сам Тарас Григорьевич не был в этом отношении безгрешен.

"Доброе дело никогда не остается безнаказанным", – шутят циники. О роли Ивана Максимовича Сошенко в судьбе Кобзаря написано немало. Именно он, познакомившись с тогда еще крепостным Шевченко, первым поднял вопрос о необходимости освобождения молодого художника и с этой целью представил его Карлу Брюллову. Он же, пока тянулось решение вопроса о выкупе, морально поддерживал Тараса, много хлопотал за него, помогал в занятиях живописью, делился куском хлеба (иногда последним) и, наконец, приютил получившего свободу друга у себя в комнате. Приютил, однако, ненадолго.

Очень скоро "друг" "отблагодарил" Сошенко, начав ухаживать за его невестой Машей, уговорил семнадцатилетнюю девушку позировать ему в качестве натурщицы и в конце концов совратил ее. Иван Максимович был потрясен. Он прогнал будущего "великого Кобзаря", но было уже поздно.

Переехавший на другую квартиру Шевченко продолжал роман с Машей, а когда та забеременела, решил не связывать себя семейными узами и бросил обесчещенную им девушку. Заступиться за нее оказалось некому. Маша была круглой сиротой и жила у тетки, которая, узнав о беременности, выгнала племянницу из дома. Дальнейшая ее судьба теряется в неизвестности. Ясно только, что, проливая слезы над горькой долей покрыток, Тарас Григорьевич знал, о чем пишет, не понаслышке.

Интересно, что на склоне лет, будучи уже знаменитым и заботясь о памяти, которую оставит после себя, Шевченко попытался оправдаться. В автобиографической повести "Художник" он обвинил Машу в распутстве и связи с неким мичманом, якобы от которого она и забеременела. Но ввести кого-либо в заблуждение Кобзарю не удалось. Истину установили без труда (в том числе с помощью Сошенко), и дореволюционные биографы поэта, смущаясь, все-таки упоминали о неприглядном факте из жизни Тараса Григорьевича, в отличие от шевченковедов нынешних времен, предпочитающих разглагольствовать о "кристально чистом в отношениях с женщинами" поэте.

К истории с Машей можно добавить, что выгнавшая опозоренную племянницу тетка попыталась найти управу на Шевченко, подав на него жалобу в Академию художеств. Но академическое начальство, прекрасно осведомленное о не слишком строгих нравах своих подопечных, на подобные шалости воспитанников смотрело сквозь пальцы.

Однако, избежав наказания людского, от возмездия поэт не ушел. Надругавшись над невинной девушкой, растоптав ее чувства, никогда больше не узнал он женской любви (если не считать чисто платонических отношений с княжной Репниной). Кобзарь обречен был пользоваться только услугами продажных женщин, одна из которых заразила Тараса Григорьевича неприличной болезнью (тщательно замалчиваемый сегодня факт, ради сокрытия которого издателям академического "полного" собрания сочинений Шевченко пришлось "сокращать" его переписку). Попытки же завязать с кем-либо серьезные отношения неизменно натыкались на отказ.

Да, вероятно, и не могли не наткнуться. Рисованный шевченковедами образ нежно влюбленного поэта, галантного кавалера и т. п. действительности не соответствовал. Реальный Кобзарь, грубый, неопрятный, распространяющий вокруг себя запах лука и водки, был малопривлекателен для женщин. И как бы ни упрекали ныне избранниц Шевченко, будто бы не способных оценить тонкую душу Тараса Григорьевича, можно понять шестнадцатилетнюю Екатерину Пиунову, актрису нижегородского театра, прятавшуюся, когда сильно подвыпивший сорокатрехлетний ее "обожатель" (выглядевший к тому же гораздо старше своих лет) вламывался в артистические уборные, скандалил и требовал "Катрусю", пока не засыпал, свалившись где-нибудь без чувств. Можно понять и восемнадцатилетнюю крестьянскую девушку Хариту Довгополенко, отказавшуюся выходить замуж за "лысого и старого" даже в обмен на выкуп ее из крепостного состояния и ответившую посланцу Кобзаря: "Выкупят, да и закрепостят на всю жизнь".

Весьма примечательно и то, что по получении очередного отказа "влюбленность" поэта быстро улетучивалась, уступая место ненависти. Хариту он обзывает в письмах "дурной" и "сумасшедшей". От другой девушки (Лукерьи Полусмак) требовал вернуть все свои подарки, составил их список, несмотря на небольшую ценность "даров", и даже ознакомил с этим списком третьих лиц. А юной Пиуновой Тарас Григорьевич принялся посылать записки непристойного содержания.

Картину личной жизни Шевченко дополняет и его непреодолимая тяга к рисованию порнографических (или, как тогда говорили, "фривольных") картинок. Современные шевченковеды категорически отказываются признать подобное увлечение "батьки Тараса", в чем сильно расходятся не только с истиной, но и со своими предшественниками на ниве изучения жизни и творчества Кобзаря.

Назад Дальше