* * *
У Рериха практицизм, культура, вкусы западника. Непреклонная воля северянина. И созерцательная душа поэта, делающая его столь близким сыном Востока.
Его ум полон великих воспоминаний.
Своими узкими, пристальными и глубоко посаженными глазами он смотрит на здешний видимый мир как на некое отражение далекого мира, в котором он жил когда-то и где будет жить опять, верный тайне бесконечных превращений всего живого и сущего.
Мы изумляемся его энергии и неисчерпаемым запасам его творчества.
А он не перестает и, надо думать, никогда не перестанет удивлять нас богатством, которое таят извилины его мозга. Когда его глаз устанет смотреть на великолепие зрелищ, протекающих в его воображении, он отдыхает. Он берет перо и набрасывает на бумаге избыток того, что частично мы видели на его картинах.
Он рассказывает о первых днях пребывания человека на земле, о его замыслах в борьбе с косными силами природы. Он описывает нам быт и нравы наших предков с таким трепетным волнением и таким изобилием подробностей, что власть прошлого окончательно овладевает нами. Он говорит языком очевидца: о татарском полоне, о жестоких набегах викингов, о степи, где никнет ковыль, стынут трупы и ворон клюет добычу.
Он заставляет нас отчетливо слышать, как враг крадется из-за кустов и как наш предок поет своим детям о стране чудес, обещанной людям, как счастье, далекой Индии.
Мыслитель и поэт, он слагает свои поэмы, похожие на древние саги, на коне.
И расположившись на ночлег, в походном шатре, под опрокинутым в небе узором звезд, среди безмолвия пустыни, он задумывает свои живописные произведения.
С годами на лицо его пала тень Великого Покоя. Он ищет уединения и в молчаливом созерцании познает сладость забвения от суеты. Но жизнь его по-прежнему преисполнена движения.
Познавший в прошлом восторги общения с сияющей, праздничной красотой латинского гения, искушенный в области изучения остатков древнего славянского мира, он теперь, когда творчество его вступило в полосу зенита, раскрывает запретную для большинства из нас книгу о величии и красотах Тибета и Индии.
Сейчас, когда эта книга прочитана им наполовину и часть узнанного уже перенесена на полотно, мы начинаем угадывать, какие несчетные и не сравнимые ни с чем дары нам готовит будущее.
Мы с нетерпением ждем продолжения этой удивительной жизни, блестящий след которой, развертываясь на наших глазах, погружает нас в созерцание сказки, волшебного сна, небытия, за пределы всех виденных когда-либо нами видений.
Пройдя в молодости путь варягов, а ныне следуя по следам Марко Поло, он уносит отовсюду и бережно хранит любовь к скудным порою обломкам и знакам былой земной славы.
Привыкнув общаться на протяжении всей своей жизни с величайшими умами всех времен и народов, он ведет за собой целый мир представлений, понятий и верований, порою угасших и тускло мерцающих в сумерках нашего сегодняшнего дня, порой вновь обретших себе бытие если не в нашей жизни, то в нашем пробужденном сознании.
Вопреки многим художникам значительной величины Рерих в защиту "своего" не оставляет в тени и созданного другими.
Наоборот, он, скорее, ищет средства утверждения и закрепления в нас памяти обо всем, когда-либо сделанном во имя красоты, стремясь передать нам великое счастье внерасовых и внекастовых любви и братства.
Оттого миссия Рериха шире и значительнее обычной миссии художника. Оттого удел Рериха превышает все рамки наших всегдашних представлений о задачах искусства, а сама его идея художественного творчества далеко разнится от всех, принятых на это воззрений. Рерих знает, что сокровенный смысл человеческой деятельности, направленной на украшение жизни, уже давно утратил свою первоначальную глубину и высокое значение.
Рерих знает, что потребность в красоте возросла сверх меры, что число голодающих от недостатка красоты и гибнущих от невозможности в буквальном смысле дышать ею значительно превосходит число лечащих красотой.
Рерих знает также, что запасы красоты не иссякли в мире, а знахарство, выдаваемое за лечение, лишь вредит, а не помогает делу.
Рерих знает, что сила в объединении. А спасение - в вере.
И он бросает на время страну, в которой жили его предки и которая воспитала его. Он вкладывает ногу в стремя и рукой, привыкшей держать кисть, берется за повод. Он объезжает места, где собираются люди, останавливает коня и говорит собравшимся. Он говорит повсюду: на площадях городов, на папертях древних храмов, с вершин холмов и с палубы корабля. Он говорит одиноким и изверившимся, он говорит маловерным, он говорит толпе.
Мы видим парус его судна, мелькающий в туманной дали, и когда я пишу эти строки, я знаю, что его верблюд мерной поступью роет золотой песок пустыни.
* * *
Долог и труден путь. Но бездействие еще труднее. А действовать - значит идти. Сложны и извилисты горные тропы. Столько поворотов, столько осыпей под копытами коня.
Сколько пересекающихся потоков и ручьев.
В вечном труде, в вечном беспокойстве о будущем протекают дни человека, века человечества.
Посмотрите на полотна Рериха. Люди строят города, ладьи.
Города, чтобы жить. Ладьи, чтобы плыть на них к новым берегам. Еще только строят. И так всегда.
* * *
Как часто мы о многом говорим "не знаем", когда вернее было бы сказать "забыли".
Из древних чудесных камней слагаются ступени грядущего.
Новгород Великий. Старое изжитое место.
Черная земля, хранящая многовековые тайны.
Псков, Печоры, Изборск, "выросшие на великом пути", напитавшиеся лучшими соками ганзейской культуры, Юрьев-Польский, Смоленск, Ярославль, Рига, Ковно, Виндава, Венден и храмы Аджанты и Лхасы.
Подземная Русь и тайник дворца далай-ламы, гигантские ступы и монастыри Малого Тибета.
Не удивляйтесь. "Культуры разветвились слишком. Дуб всемирного очага разросся безмерно; мы боязливо путаемся в его бесчисленных ветках. В стремлении к чеканке форм жизни мы должны очищать далекие закрытые корни".
Слышите ли - "должны". Так говорит Рерих.
* * *
Пути затеряны. Нет старых дорог. Мы только знаем, где были они. Надо найти их.
* * *
Пером и кистью поработал на защиту остатков древней красоты Рерих.
В статьях писал: "Пусть памятники стоят не страшными покойниками, точно иссохшие останки, никому не нужные <…>.
Пусть памятники не пугают нас, но живут и вносят в жизнь лучшие стороны прошлых эпох".
* * *
От дурного глаза лечимся. Лечимся красотой веков и вековою мудростью.
* * *
Мы знаем "Весну" Рериха, "Священную Весну", когда зеленые, росные луга залиты солнцем, а даль едва подернута дымкой.
Мы знаем его голубовато-хрустальную зиму и его золотую осень, когда густые лиловые тени покорно ложатся на усталую землю.
Из года в год мы любуемся этой сменой. Сменой дня и ночи. Часов бдения и часов покоя. Мгновений, когда расцветают первые проблески холодного утра. И мгновений, когда на темнеющем своде ночного неба загораются первые влажные, дрожащие звезды.
Глубокое волнение охватывает нас.
Мы слышим клич "Зовущего". Мы покидаем дом, друзей, близких, родину. И мы следуем за "Высоким и чистым", в "Его страну", где прозрачен воздух, где рано зажигаются звезды и где мерцают тусклоцветные ауры сияний. В страну Рериха.
* * *
Скользит наш челн по бирюзовой воде реки. С нами "Гонец".
Мы плывем, направляемые мерными ударами его весла. Мимо нас бегут молчаливые и сумрачные берега. Колышутся тени. Шуршит камыш. Чуть плещут речные струи. И желтый осколок ущербного месяца бросает отражение, освещая нам путь.
Мы пробираемся сквозь непроходимые чащи и заросли ветвей по извилистым тропам, где след зверя мешается со следом человека. И по тропам, где, крадучись, не ступал и зверь.
Мы собираем дикие ягоды под стволами вековых деревьев и в прохладной тени их ветвей водим хороводы.
Мы отдыхаем на свежей пахучей траве в пещере отшельника и слушаем простые рассказы "О Боге", о чудесных видениях, посетивших людей, о "Сокровищах Ангелов", о "Доме Духа" и небесных знаках, виденных смертными.
Когда мы варим себе пищу на кострах, "Сходятся старцы".
Понурив на посохи белые головы, они думают о прошлом.
Трещат смолистые плахи, и дым костров клубится черными тучами.
Лица наши обветрены, и тела наши стали бронзовыми от загара.
Но мы все идем и идем. Мы видим незнакомые страны и людей. Мы прислушиваемся к их непонятному говору и засыпаем по ночам, чутко внимая песне, которую поет чужая мать, укачивая чужого ребенка.
Нам говорят, что впереди зной, песок и пустыня.
А за ней море зеленое, как изумруд, и горы из самоцветов.
Мы идем. Звенит колокольчик верблюда, и даль клубится, как призрачный синий дым.
Но вот мы у цели. На стенах сказочного города словно притаились фигуры людей, молитвенно обращенных к луне. Это "Мехески - лунный народ".
В их движениях порыв к какому-то незримому миру, где полное знание, где разгадка всего.
Здесь же снова "вопросы и поиски".
* * *
Знаменательны пути, пройденные картинами Рериха.
Нет страны Запада, где бы не побывали они.
И не просто побывали, а остались навсегда украшением первокласснейших мастеров.
Париж, Берлин, Вена, Прага, Венеция и Милан видели его гостем на своих выставках.
Это - Запад. Между тем есть картины Рериха и на Востоке. О Рерихе писали и пишут. В России Л. Андреев и Ал. Бенуа. В Италии - Виттори Пика. В Финляндии - Аксель Галлен Каллела. В Дании - Лео Фейнбенгерг. В Англии - сэр Филипс. Во Франции - Дени Рош и Арсен Александр. В Америке - М. Фантон Робертс и Эггерс. У немцев - Петер Альтерберг.
Писали и пишут о "путях Рериха", об "истоках его творчества", о выраженном в искусстве художника "очаровании России".
Наше слово о мудром делании Рериха.
Вот уже несколько лет мысль Рериха остается свободной. Ничто не может овладеть ею. Его ум, склонный к широким обобщениям, ум мудреца не перестает искать таинственных связей между буднями нашего существования и миром извечной правды.
Чудесная и жестокая прозорливость его срывает все покровы, обнажая вселенную в ее изначальной красоте.
Он говорит нам, что мы "задумываем одежду" и "строим города и храмы", как наши далекие праотцы.
Мы протестуем. Но внутренне мы побеждены.
У него острый глаз, верное чутье и знание самых первичных эпох прошлого человечества.
Его тайна в непоколебимой мощи и широте его творчества.
Источник его творческой мощи в его стальной воле. Как в нашем безволии весь ужас нашего прозябания.
Нет ничего скрытого от нас. Он чувствует природу так же полно, как ощущает малейшее проявление человеческого духа. Ему понятна радость труда, как близок и час отдыха, свободного от всех пут повседневных забот и окрыленного мыслью об ином, нам сужденном, в грядущем существовании.
Его настороженное ухо привыкло слушать шелест прорастающих трав и шорох прибрежного камыша, ловить отдаленный бег зверя и внимать легкой поступи Незримого.
Наши слова скудны дать представление о его искусстве.
Наш язык беден для выражения его красочных снов.
Он видит краски, как мы ощущаем тепло и свет.
И то, что мы воспринимаем как тень, как отсвет предмета, как беспокойную игру пятен, он познает как реальность.
Мир для него - гармония. Для нас - беспорядок и хаос. Он учит нас видеть, как мы учим детей осязать видимое.
Обреченные року, мы проводим наши дни. Без веры. Без надежды на возможное освобождение.
И вот мы слышим стук в дверь нашего обиталища. Тревожный стук, предвещающий недоброе.
Сначала слышим только мы одни. Затем наши друзья, соседи. Соседи наших соседей и друзья наших друзей.
Из самых далеких концов мира до нас доносится весть, что там тоже.
Стук растет, усиливается, увеличивается.
При бледном свете сумерек при свете одинокой свечи мы робко отворяем дверь. Наши глаза слепнут от зарева всепожирающего пламени.
Мы видим гибель "Обреченного града" и тяжелую, источающую камни тучу, которая нависла над ним.
Мы слышим шум разрушения, треск низвергаемых зданий…
Мы видим бой на небе и на земле.
Лаву копейщиков и лучников. Тучи стрел и паруса кораблей, окрашенных кровью.
Мы слышим лязг мечей, стоны гибнущих и пронзительный "Крик Змия".
Мы видим сонмы воинствующих ангелов и блеск мечей над трупами побежденных.
Мы слышим звон чаш, победные клики пирующих на тризне и голос древнего Баяна, оплакивающий павших.
Перед нами, как видение в зареве пожаров и хаосе разрушения, предстает "Ангел последний".
Мы трепещем от страха. Мы зачарованы. Мы упиваемся музыкой огня. Нас пленяет невиданное зрелище.
Но вот "Прокопий Праведный отводит тучу каменную". В кровавых отсветах зари и дымных волнах пожара мы начинаем различать "Черный берег", неясные очертания кургана, где суровый жрец еще недавно приносил свои жертвы, и обугленных "Идолов".
Мы познаем тщету "Дел человеческих".
В нас пробуждается ненасытная любовь к миру.
Покой нисходит на нас. Мы начинаем любить благоуханную землю, цветочную ниву, вспаханную нашей рукой, прозрачность лилово-стальных вод и прохладу темного бора.
Мы с лаской припадаем к земле. Часами бродим по крутизнам сочно-зеленых холмов, любуясь серебристым ковром далекой степи. Следим за полетом белой чайки высоко над нашей головой и, заглядывая в синие глаза рыбаков, ищем в них, как в озерах, собственное отражение.
Мы взбираемся на вершины гор и оттуда наблюдаем бег золотистых облаков по чуть розовеющему небу "Границы царства" и синеющей дали "За морями земли великие".
Наше ухо, привыкшее к нестройному шуму боя, отдыхает среди великого молчания, каким объята вселенная в этот тихий час.
Мы ищем тишины, покоя и мира. И мы забываем на мгновение о душивших нас кошмарах, убаюканные мерным качанием колыбели на груди вечности. Среди утлого и мимолетного. Среди кичливых поступков и безумных страстей. Среди малых дел и бесцельных поисков голос Рериха звучит, как подземный рокот разрушенных городов, как голос ветра, пронесшегося над пустыней, где некогда была жизнь, а теперь песок, пепел дымного костра и черные призраки "Зловещих".
* * *
"Природа всезарождающая и всепожирающая есть собственное начало и конец, рождение и смерть. Она произвела человека собственным могуществом и берет его к себе назад".
Так учит мудрость Ману.
Многие ли из нас знают "восторг перед скалами, пропастями - живописными путями старой лавы"?
Многие ли из нас "изумляются кристаллам и морщинам каменных цветных наслоений"?
Поверхность земли изменила свой вид.
А мы по-прежнему упрямо рядим прекрасное в своей наготе ее тело в нищенские и убогие уборы нашей жалкой фантазии.
"Я верю только в то, что существует в природе", - мудро замечает Рерих. "На Востоке люди чувствительнее - они знают внутренне больше, чем мы".
Любите землю, ибо мы земля. Изучайте движение планет, строение кристаллов, причудливую архитектуру горных пород - нетленный покров земли.
Голос Рериха учит.
Влекомый ненасытной жаждой познания, Рерих проезжает в 3,5 года все крупные города Америки, останавливается на берегах Сены, любуется цветущими долинами Италии, а затем, медленно передвигаясь на верблюдах по пескам, следует через Цейлон в Гималаи к границе Тибета.
Здесь он проходит границей Непала в Кашмир, посещает сто древних монастырей Сиккима, за сорок миль видимых издали. Осматривает под Канченджангой мрачные пещеры, где сокрыты драгоценные клады и где в каменных гробах скрываются пещерники, истязая себя во имя неведомого будущего. Присутствует на богослужениях в буддийских храмах и направляется дальше, через Хотанский оазис и Китайский Туркестан, в сердце Советского Союза - Москву.
Он друг всех путников. Повсюду он смешивается с шумливой и пестрой толпой, то наблюдая, как медитируют ламы, то размышляя над фресками древних стенописей "о знании, выраженном в прекрасных символах".
Его не останавливает ничто. Ни трудность опасных переходов, усеянных скелетами. Ни крутизны горных кряжей, в ущельях которых притаились мшистые тигры и леопарды. Ни глухой ропот завистливых врагов.
Он слишком верит в правду того, чему служит и поклоняется. Он жаждет не новизны, но общности впечатлений. Он ищет порванную нить, некогда связывавшую воедино все сущее, первоисточников всего, что некогда уже предстало и ныне предстает перед его глазами.
Поэтому больше всего его занимает глубокое сходство народных легенд и верований, полустертые общие черты разнородных памятников, одинаковость не разгаданных еще ни одним ученым знаков, покрывающих лицо вселенной.
Напав на след и разгадку одного, он тотчас же продолжает поиски в отношении другого.
Его привлекает греческое влияние на гандахарское искусство и близость типа Будды типу Аполлона. Его внимание уже давно приковано родством индийской, христианской и буддийской культур, единством начального пути всех народов. Он знает, что "через Византию грезилась нам Индия", и он пристально вглядывается в четырех богов, приносящих чаши Будде, вспоминая легенду о поклонении волхвов.
Подобно Падме Самбхаве, он "Беседует с духом гор" на гряде облаков, окутывающих вершины Гималаев.
Подобно Магомету, пребывает в состоянии почти молитвенного экстаза среди янтарно-розовых скал, под сенью бледно-сиреневого неба.
Подобно библейскому Моисею, простирает руки вдаль, где густая лиловая мгла пронизана изумрудно-белой пеленой северного сияния.
Он проводит дни в непрестанном труде, подобно древнему подвижнику Сергию из Радонежа. И подобно Конфуцию, странствует из конца в конец, то внезапно исчезая из наших глаз в сизых клубах вечернего тумана, то появляясь вновь на фоне зелено-синей листвы причудливых деревьев.
Он испытывает пламень своей веры во всех религиях. И не останавливается ни на одной.
Обращая взор к берегам прозрачного Волхова, он подолгу пребывает у подножия статуи Вечно юного аскета из Капилавасты в дыму курений, под сенью разноцветных знамен в самой гуще гигантских, диковинных, так непохожих на наши растений.
Его окружает другая природа и другой мир. Он пребывает в нем. А мы вечно боремся в нашем. И когда желтоватое бледное пламя, развеваясь по ветру, на мгновение освещает нам его неподвижное и непроницаемое лицо, мы не узнаем знакомых черт, ибо мы еще только учимся понимать скрытый смысл его Великого Искусства.