***
В то время как Рената пылала чувствами к Игорю, у меня усиливалось влечение к Матвею. К этому тщедушному, некрасивому, но очень самобытному человеку. Матвей являл собой абсолютную противоположность Игорю: начисто лишен честолюбия, не стремится к должностям, равнодушен к деньгам.
Поведение Матвея в машине во время нашей единственной совместной поездки зацепило меня своей дерзостью и непосредственностью. Вся моя девичья, да и замужняя жизнь прошла почти по-монашески – никто не целовал украдкой в темном подъезде, не обнимал в метро, на ступеньках эскалатора. Потому-то шальной поцелуй Матвея и свел меня с ума. Но проблемы с Ренатой на время заслонили тот замечательный для меня день. И Матвей при встречах держался по-прежнему почтительно, но на расстоянии. Он снова величал меня Еленой Павловной, хотя мы и условились обходиться без отчества. Я терялась в догадках, помнит ли он ту поездку или она стала для него проходной случайностью.
В одну из суббот он привел мне на занятие детского кружка Лизоньку. В тот день мы с детьми учились разбирать цвета, подбирая гармоничные и конфликтные. Я раздала детям квадратики картона всех оттенков цветовой палитры и предложила им собрать пары дружных и враждующих квадратиков. Было очень интересно наблюдать, как дети, пользуясь только интуицией, иногда верно угадывали гармонирующие цвета, например коричневый и зеленый. Но Лиза выделялась тем, что укладывала рядом абсолютно враждебные друг другу цвета: красный и зеленый, синий и коричневый.
Но если бы такая кричащая непосредственность проявлялась только в ее художественных пристрастиях!.. Спустя лишь полчаса после начала занятия Лиза успела поссориться с половиной кружковцев. У кого-то вырывала из рук квадратики, кого-то перебивала, когда они задавали вопросы, и вообще очень ревниво относилась к похвалам, которые я раздавала другим детям. Один раз даже ущипнула мальчишку за то, что я отметила его за особое усердие ромашкой (в качестве поощрения я использовала картонки с цветочками). Я старалась поощрить всех детей. Лизу похвалила за активность и быстроту, но ей этого оказалось мало. Она требовала особого внимания.
После занятия, возвращая Лизу отцу, я тихо, чтобы девочка не слышала, выразила удивление ее поведением. Кто занимается ее воспитанием? Матвей насупился и ответил, что девочка воспитывается в детском доме – специнтернате. А он иногда забирает ее в выходные, на несколько часов, погулять. Ситуация показалась мне странной, но расспрашивать я не стала. Однако Матвей, против моего ожидания, сам был готов продолжить общение. Так же тихо, чтобы не слышали окружающие, он спросил:
– Елена Павловна, вы не корите себя за тот момент в машине?
У меня дернулись губы, независимо от меня вспоминая, какой момент Матвей имел в виду. Я облизнула их и покачала головой.
– Значит, я могу пригласить вас сегодня вечером?
– Куда?
Я подумала, что уже почти полгода живу рядом с Мариинским театром и еще ни разу не сходила на балет. А здорово пойти именно туда! Но вряд ли Матвей осилит стоимость билетов в Мариинку. Его бедность кричала о себе: синяя, линялая от времени, в каких-то пятнах куртка на синтепоне, облупленные ботинки со сбитыми набок каблуками… Летом Матвей выглядел приличнее, но добротной теплой одежды у него не было. Наверно, форменный костюм, выданный ему нормалистами, был его лучшим нарядом.
– Ко мне домой, – выдал Матвей.
Я насторожилась. Пусть не в Мариинку, но хотя бы на эстрадный концерт пригласил. Он же любит романсы, народные песни – на такие выступления билеты не очень дороги. Но с другой стороны, мы с ним взрослые люди, что нам по концертам бегать? Живем в одном доме, почему бы не зайти…
– В каком часу? У вас торжество намечается?
– Нет. Так просто, посмотрите, как я живу. – Девочка уже тянула его за руку, заставляя идти. – Приходите к восьми, я Лизу в интернат отвезу и буду к этому времени дома.
Затем подошли другие родители и оттеснили Матвея от меня.
***
Поскольку торжеств у Матвея не намечалось, я оделась буднично – в бежевый брючный костюм и джемпер с цветными, неопределенной формы разводами. Подобрала в тон свое вынужденное украшение – розовый ошейник. И, что делала нечасто, пару раз коснулась себя пробкой духов. Оставив Ренату одну перед экраном телевизора, я спустилась на этаж и позвонила в дверь к соседу.
Открыла мне сухопарая старушка. Я в растерянности произнесла:
– Здравствуйте. Матвей Николаевич дома?
– Последняя дверь по коридору. На будущее: к Сомову, извольте, два звонка.
Меня покоробило ее "извольте". Явное пренебрежение сквозило в нем. Я виновато развела руками: на двери таблички не заметила. Может, я была невнимательна, давно не посещала коммунальные квартиры. Старушка не стала мне выговаривать. Лишь махнула рукой в конец длинного, как кишка, коридора и буркнула: "В тупике".
Я постучала в последнюю дверь и приоткрыла ее. Матвей шагнул мне навстречу и учтиво поклонился. Я пожаловалась, что получила от его соседки втык, да еще в такой непривычной форме. Матвей рассмеялся:
– Леночка, вы не так поняли нашу Петровну. Она сказала не "извольте", а Извольский! Сомов-Извольский – моя фамилия.
– Такая длинная? – удивилась я. Общаясь с Матвеем несколько месяцев, я ни разу не поинтересовалась его фамилией.
– Бабушка настояла, что поделаешь.
В комнате по обыкновению звучала громкая музыка – источником ее был громоздкий старый радиоприемник, едва ли не ламповый. Видимо, из-за нее Матвей и не услышал моего звонка. Усадив меня на единственный стул (кроме него я заметила еще два табурета), Матвей приблизился к приемнику и стал вертеть колесико настройки:
– Сейчас мы найдем что-нибудь поинтереснее. Вот это нравится?
Зазвучал романс Даргомыжского. Матвей, как-то странно вывернув голову, слушал музыку, чуть покачиваясь ей в такт.
– Да, мне нравится, но нельзя ли уменьшить звук?
– Извините, Леночка. – Матвей ослабил громкость и, оправдываясь, произнес: – Я туговат на ухо – память об армейской службе.
– Контузия?
– Что-то вроде этого.
Пока Матвей настраивал радиоволну, я осматривала комнату. Не грязная. И потолок светлый, и обои не рваные… Но общий вид какой-то запущенности окутывал ее, несмотря на старание хозяина прибраться к приходу гостьи. На табуретке лежало несколько книг, а на подоконнике в беспорядке валялись потрепанные толстые тетради и какие-то альбомы. На пол лучше было вообще не смотреть. Нет, он был чистый. Но там и тут – под диваном, тумбочкой, табуретками – были подпихнуты какие-то банки, коробки, веревочки, инструменты и разномастная обувь. Я поняла, что Матвей относится к тем, кто ничего не может выбросить. И не сразу я заметила в углу, за шкафом, средних размеров иконку Богоматери и потухшую лампадку, висящую перед ней. Определенно, Матвей – верующий. Это раскрывало его для меня с новой стороны.
Я с любопытством ожидала, как он поведет себя дальше.
На столе уже была приготовлена нехитрая закуска в виде нарезанной ветчины, сыра и соленых огурчиков. Рядом стояла заботливо открытая бутылка вина и графинчик с водкой. Матвей налил мне вина в изящную хрустальную рюмку на высокой ножке, бог весть как она затесалась в этот простенький быт, а себе в маленький граненый стаканчик – водки. Затем скороговоркой пробормотал про себя несколько слов, едва заметным движением кисти перекрестился и опрокинул стаканчик в рот. Меня немного удивила эта поспешность, но я ничего не сказала Матвею. Не торопясь выпила вино. Очередная песня зазвучала для меня чуть приглушеннее, а в груди поднялась волна теплого блаженства. Я поняла, что вино слишком крепкое. Матвей разлил По новой, но я отставила рюмку:
– Больше пить не буду.
– Ну а я, прошу прощения, еще стопарик пропущу!
Он выпил, чуть разрумянился и стал подпевать звучащей из приемника песне. Матвей смотрел на меня так, будто намекал на тайну, заведомо известную и мне. Но что могло связывать Нас? Наши жизни разнились как день и ночь. Я пользовалась мобильником, сидюшником, компьютером. Квартира моя обставлена европейской мебелью. А Матвей слушал допотопный приемник, сидел на табуретках сталинского времени, и вообще, весь аскетический быт квартиры обращал память к послевоенным годам, знакомым мне разве что по кино. Но ведь что-то должно быть у нас общее, раз я оказалась в этой квартире?
***
Мы немного поковырялись в закусках, хотя есть не хотелось обоим. От Матвея веяло каким-то покоем и безмятежностью. В наш век сплошных гонок и гонщиков он выглядел ленивым телезрителем – видит все и ни в чем не принимает участия.
– Может, пересядем на диван? – предложил Матвей.
Диван тоже не был вполне диваном. Это была самодельная тахта, пружинный матрас на ножках, служивший хозяину кроватью. Из-под ветхого пикейного покрывала выглядывало неряшливо заправленное одеяло в цветном пододеяльнике. Как-то неудобно было пересаживаться на такой диван. Поняв, что я не готова откликнуться на его предложение, Матвей придвинулся ко мне на своем табурете.
– Матвей, вы не хотите рассказать о дочке? Почему она живет в детдоме?
– Тут, Леночка, долгая история. – Матвей закурил и чуть отодвинулся от меня, выпуская дым. – Понимаешь, вообще-то она мне – не дочка. Но Надя, мать ее, в местах не столь отдаленных обитает.
Матвей невзначай перешел на "ты", я тоже перестала церемониться.
– А кем она тебе приходится? Жена?
– Была невенчаная подруга. Незадолго до встречи с Надей жена выставила меня из дома. Я тогда в больнице лежал, она замок сменила и сказала, чтобы я не смел возвращаться к ней. Я не знал, что делать. Эту комнатку, она мне от бабушки досталась, я сдавал, а другого жилья, как и денег, у меня не было. Я Наде пожаловался, она сестричкой в больнице работала, что жена меня выставила, и она предложила пожить у нее. А Лизонька у нее уже была. Я и застрял там, прожил в Надином доме, пока с ней эта петрушка не приключилась.
– А за что ее осудили?
– За слабость. Она в больнице к наркотикам доступ имела, ну и распоряжалась ими по своему усмотрению. Это дело под серьезную статью подпадает, восемь лет дали.
– И даже то, что дочка маленькая, не учли?
– Для всяких поблажек надо деньги иметь и хорошего адвоката, а у нас ни того ни другого не было. Так и вышло. Надежду на зону отправили, Лизоньку – в детдом. Ну, я ее навещаю, с собой на выходные беру. Она меня папой называет, так что вроде дочки и стала. Хотел ее совсем взять, удочерить, – не позволили. Мужчина-одиночка, не положено. Да и то верно: какой из меня отец. Ненадежный я защитник, не от мира сего, как Надежда говорила. Сам-то я малым обхожусь, а ребенку то и это надо.
– А своих детей у тебя не было, от законной жены?
– Нет, детей у нас не было. Оттого, может, и брак распался. Да и добытчик я неважнецкий. Едва-едва на пропитание зарабатываю.
– Почему так, Матвей? У тебя же руки золотые, столько профессий: и монтер, и шофер… Пил, скажи честно?
– Выпивал маленько, но это – дело десятое. Главное – вот тут. – Он постучал по груди. – Не по сердцу мне за должностями и деньгами гнаться. Я истину ищу. Хочу понять, для чего люди на земле живут. Сколько книг мыслителей разных прочитал, а ответа так и не нашел. Правда, кое-какие соображения на этот счет появились. Гегель, Платон, Шрёдингер – все по-разному мир объясняют.
Меня осенило.
– Матвей, ты учился на философском факультете? Тебя отчислили?
– Нет. – Он сник и скороговоркой добавил: – Если честно, то у меня и аттестата нет, восемь классов бумажкой подтверждено. Но я твоим философам сто очков форы дам. Есть у меня одна мыслишка, сейчас расчеты произвожу.
Я невольно отодвинулась от Матвея. Может, он сумасшедший? Матвей заметил мой испуг и улыбнулся:
– Ты удивлена? Не бойся. Я из психушки не сбегал. Кстати, что мы все обо мне да обо мне? О себе ты и слова не сказала! Давай-ка еще по граммульке примем.
На этот раз я последовала его примеру. Матвей, опорожнив стаканчик, снова закурил. Потом теснее придвинулся ко мне и положил руку на колено. Я напряженно застыла. Вмяв папиросу в пепельницу, Матвей наклонился ко мне и поцеловал. Я ощутила привкус горького табака. Но уже в следующую секунду посторонний вкус перестал меня беспокоить. Живительные токи побежали от моего языка куда-то вглубь, к груди и ниже. Мы переместились на диван. Без спешки, основательно и спокойно, Матвей расстегнул мой пиджак, осторожно снял через голову джемпер, занялся брюками. Потом разделся сам. Все для меня было как в первый раз! Двадцать пять или сорок с гаком – какая разница, если ты желанна и любима. Я окунулась в бездумное блаженство. Такого чуткого мужчины я еще не встречала!
С такой же нежностью и бережливостью, как раздевал, Матвей снова облачил меня в мои одежды. Затем оделся сам.
– Тебе не мешает этот ободок на шее? – спросил он, словно увидел мой ошейник только сейчас.
– Это необходимость.
– Я так и думал, что это для тебя вроде амулета, он всегда на тебе надет.
– Да. Это – амулет, – подтвердила я, радуясь, что больше можно ничего не объяснять.
Матвей пошел на кухню вскипятить чайник. Я тоже прошлась с ним, без страха открыв себя взору соседей. Чувствовала, что все произошедшее между мною и Матвеем естественно и пристойно. Мы оба взрослые и свободные люди. И оттого, что я не тушевалась, не скрывалась, не чувствовала себя преступницей, отношение людей ко мне было таким же. И старая Петровна, поначалу казавшаяся мне ехидной, обращалась со мной приветливо. Она улыбнулась и предложила Матвею какой-то особенно замечательной заварки для чая:
– Возьми для гостьи, Матюша, не то она обидится на плохой чай и в другой раз не придет.
Мы хором сказали спасибо.
***
За чаем разговор продолжился. Матвей разлил кипяток – мне в старинную, из тонкого прозрачного фарфора розовую чашечку, себе в ярко-красную кружку с логотипом "Нескафе". Она смотрелась чужеродно среди его родных, российских вещиц.
– Это подарок? – поинтересовалась я.
– Выигрыш. Представляешь, послал три наклейки и… вот, недавно получил!– оживился Матвей. – Это подтверждает мои расчеты.
– Какие расчеты?
– Видишь стопку тетрадей? Я исследую вопрос, как поймать удачу.
– Расскажи поподробнее.
– Потом, Леночка. Это серьезный вопрос. Меня сейчас больше интересует, как ты не отшатнулась от меня, когда я метлой махал, ровно та красавица в "Аленьком цветочке", что полюбила принца в обличье страшилы.
– Ого! Ты считаешь себя принцем? Скромностью не страдаешь.
– Принц– это в переносном смысле. Просто я – человек, знающий себе цену.
– Вот как! И в чем же она выражается?
– Я живу в согласии со своими принципами. Кто еще может этим похвастаться? Ни начальство, ни соседи мне не указ. И общественное мнение на меня не давит. Мне на всех насрать. Черт! Извини, Леночка, вырвалось.
Я сделала вид, что не заметила грубого слова:
– А тебе не кажется, что такое поведение называется эгоизмом?
– Ничуть. Я живу так, чтобы окружающим от меня не было ущерба или неудобства. Если кто и страдает от моего, как ты выразилась, эгоизма, то лишь я сам.
– И все-таки твои слова о личной свободе противоречат фактам. Тобою помыкает даже Толик Коровец, птица не шибко высокого полета.
– Для меня его приказы как снег или дождь. Явления природы, Которые следует учитывать. Я не чувствую униженности, исполняя их.
Матвей все больше интересовал меня. Мне хотелось знать, как в нашем жестком мире мог появиться человек, живущий по своим нравственным законам.
– Матвей, расскажи немного о себе. Где ты родился, рос, почему не окончил школу?
Коротко не получится, а всерьез – неохота заводиться. Ну, попробую удовлетворить твое любопытство. Воспитывала меня бабушка, хотя родился я в Сибири. Отец там жил на поселении. Уже после войны он попал в колонию из-за фамилии.
– Как так?
– Ну, Сомовы-Извольские – известная была в царской России фамилия. Прадед служил на государевой службе, имел заслуги, знаки отличия. Мама тоже была благородного происхождения. Одним словом, отец был осужден и за политические убеждения, и за дворянские корни.
– А родом они откуда?
– Отец – из питерских. Мама родилась в Сибири, у потомков сосланных декабристов. Там она и выросла. И с отцом там познакомилась, и я в тех краях родился. После смерти отца мама приехала со мной в Ленинград, к матери отца, но они не ужились. Бабушке каким-то образом удалось уговорить маму оставить меня ей. Она считала, что в столичном городе я смогу больше получить, чем в глухой деревушке. Было мне три года тогда, так что ни отца ни матери я не помню.
– А мама тоже умерла?
– Не знаю. Связь с ней прервалась, еще когда бабуля была жива. Я подавал запрос несколько лет назад в поселок, где родился. Ответили, что гражданка выбыла в неизвестном направлении. В общем, след ее потерялся.
Я погладила Матвея по щеке:
– Сейчас многие свое дворянство восстанавливают, ты тоже в какое-нибудь собрание входишь?
Нет, мне с нынешними дворянами не по пути. Они слишком кичатся своим происхождением. У меня свой путь. Для меня последней дворянкой была моя бабушка.
– Видно, у нее уже сил не было дать тебе образование? Она давно умерла?
– Да, времени уже порядком прошло. А что до образования, то бабушку мне упрекнуть не в чем. Я был сам крайне неспособный до учебы. Зубрить не желал, задачи решать не получалось, еле восьмилетку окончил. Правда, читал я всегда много. У бабушки уйма книг сохранилась, хотя часть она в блокаду сожгла. Весь Вольтер, Дюма, Стивенсон, ну и другие на мою долю остались.
– Ты бы мог на гуманитарном факультете учиться.