Короткий исторический рассказ, микроновелла, острое изречение - все эти разновидности анекдота с древних времен сопутствовали большой литературе, дополняли официальную историю, биографии "знаменитых мужей". Золотой век литературного анекдота в русской культуре приходится на конец XVIII - первую половину XIX столетия.
В этой книге впервые представлены вместе анекдоты, любовно собранные и обработанные А. С. Пушкиным, П. А. Вяземским, Денисом Давыдовым и многими другими знакомыми деятелями эпохи.
Среди персонажей сборника - литераторы, государственные деятели, военачальники, салонные говоруны, оригиналы и чудаки - русские люди в их частном и общественном быту.
Содержание:
Петр Великий 1
Анна Иоанновна 1
Елизавета Петровна 1
И. А. Балакирев 2
Ян Д'Акоста 2
Антонио Педрилло 3
М. А. Голицын (Квасник, Кульковский) 4
А. П. Сумароков 5
Екатерины Славный Век 5
К. Г. Разумовский 9
Г. А. Потемкин 9
Л. А. Нарышкин 10
Е. И. Костров 11
Д. Е. Цицианов 11
Царствование Павла I 12
А. В. Суворов 14
Ф. В. Ростопчин 15
Александр I и его время 16
А. Л. Нарышкин 24
Д. И. Хвостов 25
И. А. Крылов 28
Николаевская эпоха 30
А. П. Ермолов 38
А. С. Пушкин 38
N. N. (П. А. Вяземский) 41
Ф. И. Тютчев 41
А. С. Меншиков 42
Приложение 43
Список источников 45
Русский литературный анекдот конца XVIII - начала XIX века
Петр Великий
Государь (Петр I), заседая однажды в Сенате и слушая дела о различных воровствах, за несколько дней до того случившихся, в гневе своем клялся пресечь оные и тотчас сказал тогдашнему генерал-прокурору Павлу Ивановичу Ягужинскому: "Сейчас напиши от моего имени указ во все государство такого содержания: что если кто и на столько украдет, что можно купить веревку, тот, без дальнейшего следствия, повешен будет". Генерал-прокурор, выслушав строгое повеление, взялся было уже за перо, но несколько поудержавшись, отвечал монарху: "Подумайте, Ваше Величество, какие следствия будет иметь такой указ?" - "Пиши, - прервал государь, - что я тебе приказал". - Ягужинский все еще не писал и наконец с улыбкою сказал монарху: "Всемилостивейший государь! Неужели ты хочешь остаться императором один, без служителей и подданных? Все мы воруем, с тем только различием, что один более и приметнее, нежели другой". Государь, погруженный в свои мысли, услышав такой забавный ответ, рассмеялся и замолчал. [12, с. 568.]
Привезли Петру Алексеевичу стальные русские изделия; показывал их после обеда гостям и хвалил отделку: не хуже-де английской. Другие вторили ему, а Головин-Бас, тот, что в Париже дивился, как там и ребятишки на улицах болтали по-французски, посмотрел на изделия, покачал головою и сказал: хуже! Петр Алексеевич хотел переуверить его; тот на своем стоял. Вышел из терпения Петр Алексеевич, схватил его за затылок и, приговаривая три раза "не хуже", дал ему в спину инструментом три добрых щелчка, а Бас три же раза твердил свое "хуже". С тем и разошлись. [67, с. 47.]
Один монах у архиерея, подавая водку Петру I, споткнулся и его облил, но не потерял рассудка и сказал: "На кого капля, а на тебя, государь, излияся вся благодать". [92, с. 687.]
Шереметев под Ригою захотел поохотиться. Был тогда в нашей службе какой-то принц с поморья, говорили, из Мекленбургии. Петр Алексеевич ласкал его. Поехал и он за фельдмаршалом (Б. П. Шереметевым). Пока дошли до зверя, принц расспрашивал Шереметева о Мальте; как же не отвязывался и хотел знать, не ездил ли он еще куда из Мальты, то Шереметев провел его кругом всего света: вздумалось-де ему объехать уже всю Европу, взглянуть и на Царьград, и в Египте пожариться, посмотреть и на Америку. Румянцев, Ушаков, принц, обыкновенная беседа государева, воротились к обеду. За столом принц не мог довольно надивиться, как фельдмаршал успел объехать столько земель. "Да, я посылал его в Мальту". - "А оттуда где он ни был!" И рассказал все его путешествие. Молчал Петр Алексеевич, а после стола, уходя отдохнуть, велел Румянцеву и Ушакову остаться; отдавая потом им вопросные пункты, приказал взять по ним ответ от фельдмаршала, между прочим: от кого он имел отпуск в Царьград, в Египет, в Америку? Нашли его в пылу рассказа о собаках и зайцах. "И шутка не в шутку; сам иду с повинною головою", - сказал Шереметев. Когда же Петр Алексеевич стал журить его за то, что так дурачил иностранного принца: "Детина-то он больно плоховатый, - отвечал Шереметев. - Некуда было бежать от спросов. Так слушай же, подумал я, а он и уши развесил". [67, с. 50–52.]
Анна Иоанновна
Бирон, как известно, был большой охотник до лошадей. Граф Остейн, Венский министр при Петербургском Дворе, сказал о нем: "Он о лошадях говорит как человек, а о людях как лошадь". [29, с. 55.]
Во время коронации Анны Иоанновны, когда государыня из Успенского собора пришла в Грановитую палату, которой внутренность старец описал с удивительною точностию, и поместилась на троне, вся свита установилась на свои места, то вдруг государыня встала и с важностию сошла со ступеней трона. Все изумились, в церемониале этого указано не было. Она прямо подошла к князю Василию Лукичу Долгорукову, взяла его за нос, - "нос был большой, батюшка", - пояснил старец, - и повела его около среднего столба, которым поддерживаются своды. Обведя кругом и остановись против портрета Грозного, она спросила:
- Князь Василий Лукич, ты знаешь, чей это портрет?
- Знаю, матушка государыня!
- Чей он?
- Царя Ивана Васильевича, матушка.
- Ну, так знай же и то, что хотя баба, да такая же буду, как он: вас семеро дураков сбиралось водить меня за нос, я тебя прежде провела, убирайся сейчас в свою деревню, и чтоб духом твоим не пахло! [135, с. 101–102.]
Елизавета Петровна
"Государыня (Елизавета Петровна), - сказал он (генерал-полицмейстер А. Д. Татищев) придворным, съехавшимся во дворец, - чрезвычайно огорчена донесениями, которые получает из внутренних губерний о многих побегах преступников. Она велела мне изыскать средство к пресечению сего зла: средство это у меня в кармане". - "Какое?" - вопросили его. "Вот оно", отвечал Татищев, вынимая новые знаки для клеймения. "Теперь, - продолжал он, если преступники и будут бегать, так легко их ловить". - "Но, - возразил ему один присутствовавший, - бывают случаи, когда иногда невинный получает тяжкое наказание и потом невинность его обнаруживается: каким образом избавите вы его от поносительных знаков?" - "Весьма удобным, - отвечал Татищев с улыбкою, - стоит только к словам "вор" прибавить еще на лице две литеры "не". Тогда новые штемпели были разосланы по Империи… [12, с. 397–398.]
Князь Никита (Трубецкой) был с грехом пополам. Лопухиным, мужу и жене, урезали языки и в Сибирь сослали их по его милости; а когда воротили их из ссылки, то он из первых прибежал к немым с поздравлением о возвращении. По его же милости и Апраксина, фельдмаршала, паралич разбил. В Семилетнюю войну и он был главнокомандующим. Оттуда (за что, то их дело) перевезли его в подзорный дворец, что у Трех Рук, и там был над ним кригсрат, а презусом в нем князь Никита. Содержался он под присмотром капрала. Елисавета Петровна (такая добрая, что однажды, завидев гурт быков и на спрос, куда гнали, услышав, что гнали на бойню, велела воротить его на царскосельские свои луга, а деньги за весь гурт выдала из Кабинета), едучи в Петербург, заметила как-то Апраксина на крыльце подзорного и приказала немедля кончить его дело и если не окажется ничего нового, то объявить ему тотчас и без доклада ей монаршую милость. Презус надоумил асессоров, что когда на допросе он скажет им "приступить к последнему", то это и будет значить объявить монаршую милость. "Что ж, господа, приступить бы к последнему?" Старик от этого слова затрясся, подумал, что станут пытать его, и скоро умер. [67, с. 57–59.]
Шувалов, заспорив однажды с Ломоносовым, сказал сердито: "Мы отставим тебя от Академии". - "Нет, - возразил великий человек: - разве Академию отставите от меня". [81а, с. 67.]
Действительный тайный советник князь Иван Васильевич Одоевский, любимец Елизаветы, почитался в числе первейших лжецов. Остроумный сын его, Николай Иванович (умер в 1798 г.), шутя говорил, что отец его на исповеди отвечал: "и на тех лгах, иже аз не знах". [92, с. 695.]
И. А. Балакирев
Остроумный Балакирев, поражая бояр и чиновников насмешками и проказами, нередко осмеливался и государю делать сильные замечания и останавливать его в излишествах хитрыми выдумками, за что часто подвергался его гневу и собственной своей ссылке, но по своей к нему преданности не щадил самого себя.
Однажды случилось ему везти государя в одноколке. Вдруг лошадь остановилась посреди лужи для известной надобности. Шут, недовольный остановкою, ударил ее и примолвил, искоса поглядывая на соседа: "Точь-в-точь Петр Алексеевич!" - "Кто?" - спросил государь. "Да эта кляча", - отвечал хладнокровно Балакирев. "Почему так?" - закричал Петр, вспыхнув от гнева, да так… "Мало ли в этой луже дряни; а она все еще подбавляет ее; мало ли у Данилыча всякого богатства, а ты все еще пичкаешь", - сказал Балакирев. [79, с. 20.]
Однажды государь спорил о чем-то несправедливо и потребовал мнения Балакирева; он дал резкий и грубый ответ, за что Петр приказал его посадить на гауптвахту, но узнавши потом, что Балакирев сделал справедливый, хотя грубый ответ, приказал немедленно его освободить. После того государь обратился опять к Балакиреву, требуя его мнения о другом деле. Балакирев вместо ответа, обратившись к стоявшим подле него государевым пажам, сказал им: "Голубчики мои, ведите меня поскорее на гауптвахту". [79, с. 21.]
- Знаешь ли ты, Алексеич! - сказал однажды Балакирев государю при многих чиновниках, - какая разница между колесом и стряпчим, то есть вечным приказным?
- Большая разница, - сказал, засмеявшись, государь, - но ежели ты знаешь какую-нибудь особенную, так скажи, и я буду ее знать.
- А вот видишь какая: одно криво, а другое кругло, однако это не диво; а то диво, что они как два братца родные друг на друга походят.
- Ты заврался, Балакирев, - сказал государь, - никакого сходства между стряпчим и колесом быть не может.
- Есть, дядюшка, да и самое большое.
- Какое же это?
- И то и другое надобно почаще смазывать… [77, с. 40.]
Один из камергеров был очень близорук и всячески старался скрывать этот недостаток. Балакирев беспрестанно трунил над ним, за что однажды получил пощечину, и решился непременно отплатить за обиду.
Однажды во время вечерней прогулки императрицы по набережной Фонтанки Балакирев увидел на противоположном берегу, в окне одного дома, белого пуделя.
- Видите ли вы, господин камергер, этот дом? - спросил Балакирев.
- Вижу, - отвечал камергер.
- А видите ли открытое окно на втором этаже?
- Вижу.
- Но подержу пари, что вы не видите женщины, сидящей у окна, в белом платке на шее.
- Нет, вижу, - возразил камергер.
Всеобщий хохот удовлетворил мщению Балакирева. [77, с. 81.]
В одну из ассамблей Балакирев наговорил много лишнего, хотя и справедливого. Государь, желая остановить его и вместе с тем наградить, приказал, как бы в наказание, по установленному порядку ассамблей, подать кубок большого орла.
- Помилуй, государь! - вскричал Балакирев, упав на колена.
- Пей, говорят тебе! - сказал Петр как бы с гневом.
Балакирев выпил и, стоя на коленах, сказал умоляющим голосом:
- Великий государь! Чувствую вину свою, чувствую милостивое твое наказание, но знаю, что заслуживаю двойного, нежели то, которое перенес. Совесть меня мучит! Повели подать другого орла, да побольше; а то хоть и такую парочку! [77, с. 58.]
По окончании с Персиею войны многие из придворных, желая посмеяться над Балакиревым, спрашивали его: что он там видел, с кем знаком и чем он там занимался. Шут все отмалчивался. Вот однажды в присутствии государя и многих вельмож один из придворных спросил его: "Да знаешь ли ты, какой у персиян язык?"
- И очень знаю, - отвечал Балакирев.
Все вельможи удивились. Даже и государь изумился. Но Балакирев то и твердит, что "знаю".
- Ну а какой же он? - спросил шутя Меншиков.
- Да такой красной, как и у тебя, Алексаша, - отвечал шут.
Вельможи все засмеялись, и Балакирев был доволен тем, что верх остался на его стороне. [78, с. 41–42.]
Один придворный спросил Балакирева:
- Не знаешь ли ты, отчего у меня болят зубы?
- Оттого, - отвечал шут, - что ты их беспрестанно колотишь языком.
Придворный был точно страшный говорун и должен перенесть насмешку Балакирева без возражений. [78, с. 46.]
Некогда одна бедная вдова заслуженного чиновника долгое время ходила в Сенат с прошением о пансионе за службу ее мужа, но ей отказывали известной поговоркой: "Приди, матушка, завтра". Наконец она прибегнула к Балакиреву, и тот взялся ей помочь.
На другой день, нарядив ее в черное платье и налепив на оное бумажные билетцы с надписью "приди завтра", в сем наряде поставил ее в проходе, где должно проходить государю. И вот приезжает Петр Великий, всходит на крыльцо, видит сию женщину, спрашивает: "Что это значит?" Балакирев отвечал: "Завтра узнаешь, Алексеевич, об этом!" - "Сей час хочу!" - вскричал Петр. "Да ведь мало ли мы хотим, да не все так делается, а ты взойди прежде в присутствие и спроси секретаря; коли он не скажет тебе "завтра", как ты тотчас же узнаешь, что это значит".
Петр, сметав сие дело, взошел в Сенат и грозно спросил секретаря: "Об чем просит та женщина?" Тот побледнел и сознался, что она давно уже ходит, но что не было времени доложить Вашему Величеству.
Петр приказал, чтобы тотчас исполнили ее просьбу, и долго после сего не было слышно "приди завтра". [78, с. 46–48.]
"Точно ли говорят при дворе, что ты дурак?" - спросил некто Балакирева, желая ввести его в замешательство и тем пристыдить при многих особах. Но он отвечал: "Не верь им, любезный, они ошибаются, только людей морочат, да мало ли, что они говорят? Они и тебя называют умным; не верь им, пожалуйста, не верь". [78, с. 24.]
Петр I спросил у шута Балакирева о народной молве насчет новой столицы Санкт-Петербурга.
- Царь-государь! - отвечал Балакирев. - Народ говорит: с одной стороны море, с другой - горе, с третьей - мох, с четвертой - …
Петр, распалясь гневом, закричал "ложись!" и несколько раз ударил его дубиною, приговаривая сказанные им слова. [92, с. 686.]
Ян Д'Акоста
Один молодец, женясь на дочери Д'Акосты, нашел ее весьма непостоянною и, узнав то, всячески старался ее исправить. Но, усмотрев в том худой успех, жаловался ее отцу, намекая, что хочет развестись с женой. Д'Акоста, в утешение зятю, сказал:
- Должно тебе, друг, терпеть. Ибо мать ее была такова же; и я также не мог найти никакого средства; да после, на 60-м году, сама исправилась. И так думаю, что и дочь ее, в таких летах, будет честною, и рекомендую тебе в том быть благонадежну. [77, с. 99.]
Д'Акоста, будучи в церкви, купил две свечки, из которых одну поставил перед образом Михаила-архангела, а другую, ошибкой, перед демоном, изображенным под стопами архангела.
Дьячок, увидя это, сказал Д'Акосте:
- Ах, сударь! Что вы делаете? Ведь эту свечку ставите вы дьяволу!
- Не замай, - ответил Д'Акоста, - не худо иметь друзей везде: в раю и в аду. Не знаем ведь, где будем. [77, с. 101.]
Известный силач весьма осердился за грубое слово, сказанное ему Д'Акостою.
"Удивляюсь, - сказал шут, - как ты, будучи в состоянии подымать одною рукою до шести пудов и переносить такую тяжесть через весь Летний сад, не можешь перенести одного тяжелого слова?" [77, с. 102.]
Когда Д'Акоста отправлялся из Португалии, морем, в Россию, один из провожавших его знакомцев сказал:
- Как не боишься ты садиться на корабль, зная, что твой отец, дед и прадед погибли в море!
- А твои предки каким образом умерли? - спросил в свою очередь Д'Акоста.
- Преставились блаженною кончиною на своих постелях.
- Так как же ты, друг мой, не боишься еженощно ложиться в постель? - возразил Д'Акоста. [77, с. 103.]
На одной вечеринке, где присутствовал и Д'Акоста, все гости слушали музыканта, которого обещали наградить за его труд. Когда дело дошло до расплаты, один Д'Акоста, известный своею скупостью, ничего не дал. Музыкант громко на это жаловался.
"Мы с тобой квиты, - отвечал шут, - ибо ты утешал мой слух приятными звуками; а я твой - приятными же обещаниями". [77, с. 104.]
Контр-адмирал Вильбоа, эскадр-майор его величества Петра Первого, спросил однажды Д'Акосту:
- Ты, шут, человек на море бывалой. А знаешь ли, какое судно безопаснейшее?
- То, - отвечал шут, - которое стоит в гавани и назначено на сломку. [77, с. 111.]
Д'Акоста, человек весьма начитанный, очень любил книги. Жена его, жившая с мужем не совсем ладно, в одну из минут нежности сказала:
- Ах, друг мой, как желала бы я сама сделаться книгою, чтоб быть предметом твоей страсти!
- В таком случае я хотел бы иметь тебя календарем, который можно менять ежегодно, - отвечал шут. [77, с. 114.]
Имея с кем-то тяжбу, Д'Акоста часто прихаживал в одну из коллегий, где наконец судья сказал ему однажды:
- Из твоего дела я, признаться, не вижу хорошего для тебя конца.
- Так вот вам, сударь, хорошие очки, - отвечал шут, вынув из кармана и подав судье пару червонцев. [77, с. 116.]
Другой судья, узнав об этом и желая себе того же, спросил однажды Д'Акосту:
- Не снабдите ли вы и меня очками?
Но как он был весьма курнос и дело Д'Акосты было не у него, то шут сказал ему: