В книге знаменитого итальянского политического философа, профессора Принстонского университета (США) Маурицио Вироли выдвигается и обсуждается идея, что Италия – страна свободных политических институтов – стала страной сервильных придворных с Сильвио Берлускони в качестве своего государя. Отталкиваясь от классической республиканской концепции свободы, Вироли показывает, что народ может быть несвободным, даже если его не угнетают. Это состояние несвободы возникает вследствие подчинения произвольной или огромной власти людей вроде Берлускони. Автор утверждает, что даже если власть людей подобного типа установлена легитимно и за народом сохраняются его базовые права, простое существование такой власти делает тех, кто подчиняется ей, несвободными. Большинство итальянцев, подражающих своим элитам, лишены минимальных моральных качеств свободного народа – уважения к Конституции, готовности соблюдать законы и исполнять гражданский долг. Вместо этого они выказывают такие черты, как сервильность, лесть, слепая преданность сильным, склонность лгать и т. д.
Книга представляет интерес для социологов, политологов, историков, философов, а также широкого круга читателей.
Содержание:
Предисловие 1
I. Свобода слуг и свобода граждан 1
II. Двор 4
III. Знаки служения 10
IV. Предпосылки склонности к служению 15
V. Путь к свободе 22
Примечания 28
Маурицио Вироли
Свобода слуг
Copyright © 2010, Gius. Laterza & Figli All rights reserved.
© Перевод на рус. яз., оформление. Издательский дом Высшей школы экономики, 2014
Некомпетентность и слабое внимание к законности взаимосвязаны. Берлускони, чтобы удержаться у власти, нуждается в камердинерах, которые имеют свойство повиноваться, но почти никогда не обладают культурой. Они способны только служить. Тот, кто наделен какой-либо ценностью или компетентностью, не может быть слугой до конца, поэтому у Берлускони он долго не протянет. Своему другу, пошедшему за Берлускони, я сказал: "Смотри, прогибаться недостаточно". Теперь он понял, что я был прав, только я с ним больше не здороваюсь. Мои отношения с ближним сходят на нет, когда я вижу, что он стал слугой. Так рождается презрение.
Паоло Силос Лабини (30 октября 1920 г. – 7 декабря 2005 г.)
Предисловие
Я написал эту книгу по просьбе Яна Малкольма, редактора "Princeton University Press", обратившегося ко мне с просьбой попытаться объяснить англосаксонской публике, что происходит в итальянской политике. Если книга сначала выходит на итальянском языке, то это прежде всего заслуга Джузеппе Латерца. Он уговорил меня назвать книгу "Свобода слуг", считая, что это название как нельзя лучше передает основной тезис, который в ней выдвигается. (Американское издание книги вышло в 2012 г.)
В самом деле, я утверждаю, что Италия – свободная страна в том смысле, что в ней есть свобода, но это свобода слуг, а не граждан. Свобода слуг или подданных заключается в том, что нам не препятствуют в достижении наших целей. Свобода гражданина, в свою очередь, состоит в том, чтобы не испытывать на себе своевольную или огромную власть одного или нескольких человек. Поскольку в Италии утвердилась огромная власть, мы находимся – в силу самого факта существования такой власти – в положении слуг. Описываемая власть – это власть Сильвио Берлускони, владельца несметных богатств, собственника телевизионных каналов, газет и издательств, основателя и главы политической партии, которой он руководит, как ему вздумается. Подобная власть, которая никогда еще не проявляла себя внутри либеральных и демократических институтов ни в одной стране, порождает то, что я назвал придворной системой, т. е. форму власти, характеризующуюся тем, что один человек стоит наверху и в центре более или менее значительного числа индивидов – придворных, чье богатство, положение и слава зависят от него.
В данной работе я использую и развиваю, надеюсь, что с пользой, одну удачную мысль Джованни Сартори: "Сегодня меня многое пугает; но уровень подчинения и интеллектуальной деградации, которые проявило по этому случаю (принятие закона Альфано, гарантировавшего приостановку уголовного обвинения людей, занимающих высокие должности в государстве. – М. В. ) большинство наших "достопочтенных" (sic), пугает меня больше всего. Они как домашняя прислуга. Какая там двухпартийная система! У нас здесь султанат, худший из дворов!" Главная характеристика придворной системы как раз и есть ее способность распространять и поддерживать сервильные обычаи: заискивание, притворство, цинизм, презрение к свободным умам, продажность и коррупцию. Если добавить сюда то, что человек с огромной властью может без труда подчинить себе законы, то легко сделать вывод – там, где образовался двор, не может быть свободы граждан.
Я спросил себя – в частности, задумавшись об издании на английском языке – почему именно в Италии увенчался успехом политический эксперимент по трансформации – ненасильственной – демократической республики в двор с господином в центре, окруженным кучкой придворных, которыми восхищаются и которым завидуют множество людей с раболепной душой. Ответ, показавшийся мне наиболее правдоподобным, состоит в том, что это произошло из-за нашей вековой моральной слабости (несмотря на блестящие примеры величия, делающие честь нашему прошлому и будущему). Под моральной слабостью я понимаю то, на что указывали многие политические авторы, а именно недостаток самоуважения, который порой маскируется под высокомерие, заставляет мириться с зависимостью от других людей: "поскольку я немногого стою, то почему бы мне не послужить власть имущим, если я извлекаю из этого хорошую выгоду?"
Наряду с этой причиной общего характера, или же по контрасту с ней, чтобы понять произошедшее в Италии, необходимо учитывать то, что я назвал "предательством элит", т. е. неспособность политической, интеллектуальной и предпринимательской элиты воспрепятствовать образованию огромной власти одного человека, которая уничтожила свободу граждан. Можно спорить о том, было ли возможно воспрепятствовать такому ходу вещей и каковы были самые тяжелые ошибки того или иного политического лидера. Можно и нужно спорить о том, чего в большей мере не хватило – мудрости или воли. Но главное – факты, а они неоспоримы: тот, кто должен был защищать Республику, этого не сделал.
Я не поддался соблазну закончить эту книгу предсказаниями о будущем итальянской политики и предпочел выдвинуть некоторые соображения, которые, как я надеюсь, окажутся полезными для тех, кто возьмет на себя смелость вступить в борьбу с придворной системой и возродить на ее месте свободу граждан. Поскольку, по моему убеждению, причина итальянских неурядиц – обычаи, а не институты (еще меньше Конституция), я предложил лекарства главным образом этического характера, прежде всего попытки научить презирать двор, любить по-настоящему свободную жизнь и являть образцы непреклонности. Этого рецепта более чем достаточно, чтобы сделать предлагаемую читателю книгу чуждой тому, как ныне принято чувствовать и рассуждать в Италии.
Анализ еще менее актуален, чем предписания. В предлагаемых мною доводах за основу принимается республиканская система политической свободы – идеал, имевший в Италии долгую и славную историю, но ныне полностью забытый или пренебрегаемый. Сознавая это, я предполагал издать эту книгу только на английском языке, но, как я уже говорил, Джузеппе Латерца убедил меня выпустить ее и на итальянском. Как бы то ни было, по завершении работы я благодарен ему за то, что он прочел первый вариант и дал мне прекрасные советы. Так же, как признателен всем тем, кто помог мне своими советами и критикой, в первую очередь Фернанде Галло, Марчелло Джизонди, Джорджо Вольпе и моей жене Габриэлле.
I. Свобода слуг и свобода граждан
Италия – свободная страна, если быть свободным означает, что ни другие индивиды, ни государство не мешают нам действовать наилучшим, по нашему мнению, образом. Все, если у них есть к тому средства и способности, могут выбирать виды деятельности, которыми хотят заниматься, места, где жить, могут выражать свое мнение, создавать объединения, голосовать за того или иного кандидата, критиковать правительство, воспитывать детей так, как они находят нужным, исповедовать ту или иную религию или не исповедовать никакой.
Можно вполне обоснованно утверждать, что на самом деле многие итальянцы не могут осуществить цели, к которым стремятся; у них нет возможности жить в безопасности, пользоваться школьным образованием, достойным этого названия, адекватной медицинской помощью, приличным социальным обеспечением, не задумываясь о том, что доступ к общественным почестям и карьерам регулируется железной логикой личных связей и что обширные территории страны контролируются организованной преступностью. Но препятствия, мешающие многим людям добиться своих целей, вызваны плохим управлением, коррупцией или неравенством, а не ограничениями, навязываемыми силой, если речь не идет об организованной преступности или мафии. Если и позволительно говорить о нарушении свободы, то только когда душат фундаментальные гражданские и политические права, а так, мы, итальянцы, в целом свободный народ.
Идею о том, что страна, в которой граждане могут спокойно осуществлять и пользоваться политическими и гражданскими правами, – это свободная страна, поддерживают авторитетные философы. Бенжамен Констан, например, в речи "О свободе у древних в ее сравнении со свободой у современных людей" различает свободу у древних, которая состоит в "коллективном, но прямом осуществлении нескольких функций верховной власти, взятой в целом, в обсуждении в общественном месте вопросов войны и мира, заключении союзов с чужеземцами, голосовании законов, вынесении приговоров, проверки расходов и актов магистратов, их обнародовании, а также осуждении или оправдании их действий", и свободу у современных людей, которая представляет собой "право каждого подчиняться одним только законам, не быть подвергнутым ни дурному обращению, ни аресту, ни заключению, ни смертной казни вследствие произвола одного или нескольких индивидов", право каждого "высказывать свое мнение, выбирать себе дело и заниматься им; распоряжаться своей собственностью, даже злоупотребляя ею; не испрашивать разрешения для своих передвижений и не отчитываться ни перед кем в мотивах своих поступков", право каждого "объединяться с другими индивидами либо для обсуждения своих интересов, либо для отправления культа, избранного им и его единомышленниками, либо просто для того, чтобы заполнить свои дни и часы соответственно своим наклонностям и фантазиям", наконец, право каждого "влиять на осуществление правления либо путем назначения всех или некоторых чиновников, либо посредством представительства, петиций, запросов, которые власть в той или иной мере принуждена учитывать".
Почти через сто лет после Бенжамена Констана философ Исайя Берлин в работе "Два понимания свободы" (1958) объясняет, что настоящая свобода – негативная свобода, состоящая в том, что ни один человек, ни группа людей не вмешиваются в то, что я делаю, и что она совпадает с пространством, в котором "я могу без помех предаваться своим занятиям". Существует также и другое понимание свободы как позитивной свободы, которая проистекает из желания быть хозяином самому себе, участвовать в формировании законов и норм, управляющих нашей жизнью. Каким бы законным ни было это желание, предостерегает нас Берлин, идеал позитивной свободы в истории был личиной тирании. Истинная свобода, таким образом, – это негативная свобода.
В более близкое к нам время Фернандо Саватер следующим образом резюмировал самый общий смысл, в котором слово "свобода" чаще всего употребляется в разговорах и политических дискуссиях: "(Слово "свобода". – М. В.) отсылает к ситуациям, в которых нет физических, психологических или юридических помех для того, чтобы действовать по своей воле. В таком определении свободен (передвигаться, приходить и уходить) тот, кто не связан или не помещен под стражу, кто не стал жертвой любого рода обездвиженности, свободен (говорить или молчать, лгать или говорить правду) тот, кто не подвергается угрозам, пыткам или воздействию наркотических веществ; и свободен (участвовать в общественной жизни, претендовать на политические должности) тот, кто не маргинализирован, не исключен силой дискриминирующих законов, кто не страдает от жестоких крайностей нищеты и невежества и т. д.".
Проблема в том, что свобода, понимаемая как отсутствие помех, не является – сама по себе – свободой граждан, но может быть свободой слуг и подданных. Лучше всего это сформулировал политический философ, который первым это описал, – Томас Гоббс в главе XXI "Левиафана" (1651): "свобода означает отсутствие сопротивления", и, следовательно, "свободный человек – тот, кому ничто не препятствует делать желаемое, поскольку он по своим физическим и умственным способностям в состоянии это сделать". Во избежание всяких сомнений Гоббс далее говорит нам, что такая свобода "совмещается с неограниченной властью суверена". Это замечание, впрочем, позднее повторяет и Исайя Берлин, когда отмечает, что свобода, понимаемая как отсутствие помех, может также быть свободой слуг или подданных, данной им абсолютным правителем.
Если хозяева или правители добры или слабы, или глупы, или не питают интереса к подавлению, слуги или подданные могут пользоваться свободой делать более или менее то, что им хочется. В классических комедиях можно найти множество примеров счастливых рабов или слуг, потому что им никто не мешает или не принуждает их. Раб Транион из "Привидения" Плавта в состоянии удовлетворить любой свой каприз, в чем его упрекает Грумион, не такой удачливый деревенский раб:
Покамест любо и возможно, пей, да трать
Добро, да сына развращай хозяйского,
Прекраснейшего юношу! И день и ночь
Распутничайте, бражничайте, пьянствуйте,
Подружек покупайте, отпускайте их
На волю, параситам доставляйте корм,
Расходуйтесь на лакомства роскошные!
Не это ли хозяин поручил тебе,
Когда в чужие страны уезжал от нас?
Такой-то он порядок у тебя найдет?
Ты так-то понимаешь долг хорошего
Раба – добро хозяйское растрачивать
И сына развращать ему?
У него действительно завидное положение. "Так чего ж тебе", – жалуется бедный Грумион:
Не всем же пахнуть мазями привозными,
Как ты пропах, да выше сесть хозяина,
Да наедаться блюдами отборными,
Как ты! Тебе – пусть рыба, дичь и горлинки,
А мне оставь мою приправу, лук, чеснок.
Ты счастлив, я несчастен – делать нечего.
Мое добро со мною, зло твое с тобой.
Транион прекрасно осознает свое везение и услужение ему ничуть не в тягость:
Я вижу, Грумион, ты мне завидуешь.
Мне хорошо, тебе же плохо. Так оно
И надо: мне – любить, тебе – быков пасти,
Мне сладкой жизнью жить, тебе – убогою.
Труффальдино, если взять пример из Нового времени, служит аж двум господам и делает что хочет: ест, пьет и набивает карман. Жалуется на свое положение, когда считает, что хозяева не добры к нему: "Раз нас учат, что надо господам служить хозяевам с любовью, нужно и хозяевам внушать, чтоб они имели сколько-нибудь жалости к слугам". Случается ему и тумаков получить, но это не такая большая беда с учетом выгоды: "Тяжеленько было прийти в себя после взбучки; зато поел я в свое удовольствие: пообедал хорошо, а вечером еще лучше поужинаю. Пока возможно буду служить двум хозяевам, до тех пор, по крайней мере, пока не получу оба жалованья". Служить двум господам – не самое честное занятие, но в конечном счете простительное: "Да, синьор. Я это сделал, и номер прошел. Попал я в такое положение нечаянно, а потом захотелось попробовать, что из этого выйдет. Правда, продержался я недолго, но зато могу похвастать, что никто меня не накрыл, пока я сам не признался из-за любви к этой девушке. Туго мне пришлось, и кое в чем я проштрафился. Но надеюсь, что ради такого необычного случая все вы, господа, простите меня".
Свобода граждан, или республиканская свобода, – это нечто иное. Она состоит не в том, чтобы вам не мешали или не угнетали, а в том, что над вами нет господина, или в том, что вы не являетесь объектом неограниченной или огромной власти другого человека или группы людей. Под неограниченной властью я понимаю власть того, кто может навязывать свою волю, как ему вздумается, не будучи ограничен другими видами власти. Огромная власть – это власть, значительно превосходящая власть других граждан, настолько сильная, что может избегать санкций закона или обходиться с ним, как ей захочется. Согласно существующему определению, нашу свободу могут подавить только действия других людей; согласно республиканской концепции, свобода гражданина умирает просто в силу существования неограниченной или огромной власти. Даже если неограниченная или огромная власть утвердилась законным образом и действует в интересах подданных, само ее существование делает из граждан слуг.