Повесть в стихах. Из поэмы "Земной рай" ("Earthly paradise").
Стихотворное переложение распространенной волшебной сказки. Королю предсказано, что его династия погибнет, а место на троне займет простолюдин…
Уильям Моррис
Человек, рожденный быть королем
Лет десять тому назад Уилльям Моррис, автор переведенной мною повести, выступил в первый раз, как писатель, со сборником стихотворений под заглавием: "Defence of Gaenevere and other Poeme". Сборник этот не обратил на себя особенного внимания публики. Несмотря на несомненные поэтические достоинства, книга, составленная из нескольких, большею частью не очень больших, рассказов, ни в каком случае не могла подготовит английскую публику к тому сильному впечатлению, какое произвело на нее явившееся в 1867 году второе поэтическое произведение Морриса: Жизнь и Смерть Язона ("The Life and Death of Jason"). В этом эпосе поэт шаг за шагом следит за жизнью своего героя, начиная с его детства до той роковой минуты, когда он погибает, раздавленный развалившимся килем его корабля Арго. Поэт рассказывает с малейшими подробностями всю историю подвигов Язона, все перенесенные им бедствия, его торжество и, наконец, его неверность Медее, играющей, разумеется, не последнюю роль в поэме. "В исполнении задуманного плана, обнимающего личности столь величавые и действие исполненное таких удивительных приключений, - говорит критик Атенея, - Уилльям Моррис выказал поэтические качества, редкие сами по себе, и особенно редкие в наше время, когда поэты, наравне с другими художниками, так любят приноравливаться ко вкусу публики в деле изящного искусства. Нам прошлось бы вернуться на четверть столетия назад, чтобы найти поэтическое произведение равных достоинств с этим, - произведение, которое обнаруживало бы в авторе такую же мощь фантазии и такое же близкое знакомство со всем что касается избранного им предмета. Моррис изображает дух, нравы, местности древней Греции с такою отчетливостью, как будто бы он сам был один из числа Греков. Рассказывая легенды классического периода, он исполнен к ним такой задушевности, такой детски-наивной веры в их действительность, что в этом отношении вполне уподобляется Фроассару, относившемуся с таким же простодушием к сказаниям средневекового рыцарства". "Во всем благородном сонме наших поэтов, - говорит, в свою очередь, критик поэмы в Fortnightly Review, - не было еще второго повествователя равного Чоусеру, нет и не было второго рапсода, которого можно бы было поставить рядом с ним, до появления Морриса. Редко, да и то лишь в периоде баллад и рыцарских романов, писались такие поэмы как эта, - поэмы столь широких размеров и, вместе, столь грустные и простые, так сильно проникнутые глубоким, неподдельным жаром, прямо ведущим к своей цели, без уклонения, без ошибки". Таковы были отзывы рецензентов этих двух критических журналов; с такими же похвалами отозвались о Язоне и все прочие журналы. Три издания в течение одного года свидетельствовали, что восторженные похвалы критиков не были преувеличены.
Но не успело ослабеть глубокое впечатление, произведенное на публику Язоном, как вот, в прошлом 1868 году, является третья поэма того же автора или, вернее оказать, целый ряд поэм, составляющих вместе около 20 000 стихов. "Такая плодовитость, - сказано в Атенее, - могла бы показаться чем-то подозрительным, так как быстрый рост не всегда верное ручательство за доброкачественность продукта; но в настоящем случае можно положительно сказать, что это удивительное плодородие указывает не на низшее достоинство жатвы, а единственно на дивные богатства почвы, с которой поэт собрал жатву."
Эта последняя поэма, достигшая, подобно Язону, третьего издания в течение одного года, называется Земной Рай ("The Earthly Paradise"). Она составлена из легенд, заимствованных частию из классического, частию из средневекового периодов, замкнутых в раму, относящуюся к позднейшему времени. "Несколько человек дворян и моряков норвежских, - говорит поэт в прологе к своей поэме, - сообразив все, что они слыхали о существовании земного рая, пускаются в море искать его, и после многих бедствий, по прошествии долгого времена, достигают, уже престарелые, какой-то страны на западе, о существовании которой они никогда не слыхали". Не найдя Счастливых Островов, того баснословного Аваллона, о котором так много рассказывалось поэтами, несчастные пловцы, изнуренные всякого рода бедствиями, разочаровавшись в своих надеждах, находят по крайней мере некоторое себе утешение в том гостеприимстве, с каким они были приняты властителями этих стран неведомого мира. В благодарность за это, странники не только делятся с своими гостеприимными хозяевами плодами своей политической опытности, но и рассказывают им, дважды в каждый месяц, в дни торжественных праздников, чудные сказания, заимствованные то из дальнего севера своей родины, то из тех благодатных стран юга, мифология которых была первобытною поэзией Европы, здесь нет возможности сделать подробный разбор этих 12-ти рассказов (изданная книга составляет лишь первую часть всей поэмы и обнимает шесть месяцев года); заметим только, что тe же поэтические достоинства, которыми в такой высокой степени отличается поэма о Язоне, обнаружены автором и в Земном Рае, и с тою еще выгодой, что разнообразие тем дало поэту возможность выказать все эти качества еще полнее и шире. "Поэтический труд, подобный совершенному Моррисом, будучи выполнен даже с посредственными способностями, - заканчивает рецензент Атенея, - был бы изумителен по одной уже своей громадности. Но произведение Морриса, проявляющее такие высокие качества гения, такие неистощимые богатства в изобретении, такую силу фантазии, проникающей в бытие не только человеческих, но и сверхъестественных деятелей; такое произведение, выказывающее столько глубокого пафоса, столько живой силы в описаниях и столько тонкого чутья относительно всего прекрасного - есть создание, которым, по справедливости, может гордиться творец его, и за которое все любители английской поэзии останутся навсегда ему благодарны".
Переведенный мною рассказ из Земного Рая есть второй в ряду 12-ти рассказов этой поэмы. Сам по себе он составляет блестящий, всею свежестью жизни цветущий роман, исполненный приключений и перипатетий всякого рода и в то же время соединяющий в себе все качества как бы достоверной истории. От души желаю, чтобы перевод мой оставил в читателях хоть часть того обаятельного впечатления, какое производит в читающих этот рассказ в оригинале.
Переводчик.
К одной стране далекой, встарь
жил-был могучий государь.
Богат и славен, горд и смел,
Обширным краем он владел
И так им мирно управлял,
Что век его счастливым звал, -
Тот век, в который королей
Тревоги войн и мятежей
Ввергали в ужас и позор.И стал его блестящий двор
живым рассадником наук:
Король учености был друг,
И вот со всех концов земли
К нему ученые текли,
Затем что доступ в дом к нему
Не возбранялся никому.
И просветил король свой ум
Среди мужей высоких дум.
За то и не одна земля
Под мудрый скипетр короля
Своею волей поддалась,
Грозой усобиц тяготясь.
Случилось как-то, что в один
Великий праздник властелин
В порфире царской и в венце
Давал на славу пир в дворце.
Пред ним под сводом древних зал
Собор ученых возседал
В чести, в почете без границ.
Вдруг посреди знакомых лиц
Того ученого кружка
Король заметил старика
С лицом столь бледным и худым,
Что, мнилось, много лет над ним
Уже промчалось: так он был
Годами сгорблен, дряхл и хил!
Но несмотря на то, из глаз,
Глубоко впалых, каждый раз,
Когда он взглядывал, сверкал
Луч света, острый как кинжал.
Угрюм, таинствен, молчалив,
Сидел, двух слов не проронив,
Старик суровый. И король,
Хотя был юноша, но столь
Искусен мысль в сердцах читать,
Что он не мог не замечать,
С какой улыбкой странный гость
Глядел на всех, как будто злость
В нем пробуждал весь этот двор,
И как бросал он вещий взор
На короля, как бы хотел
Изречь ему его удел.
И пожелал король узнать,
Что хочет гость ему сказать.
И вот, когда был пир сверток,
Позвал к престолу гостя он;
И лишь к монарху гость предстал,
"Привет тебе! - король сказал: -
Открой, кто родом ты? отколь?
И в чем твоя на свете роль?
Поешь ли в звучных ты стихах
О славных прежних временах?
О грозных битвах древних лет?
Иль изучаешь ход планет?
Иль камня ищешь мудрецов?
Иль воскрешаешь мертвецов
И долгий век даруешь нам,
Какого ты достигнул сам?
Скажи мне, словом, с чем сюда
Пришел, где мудрые всегда
Приятны нам?"
"Мой ум постиг
Не многое! - сказал старик. -
Хоть, правда, уж не мало лет
Бреду я той дорогой бед,
Что сводить мудрых в мрак могил,
И хоть в награду за весь пыл
Постигнуть тайну звездных квит
Мне жизни мудрой дань лишь миг, -
Однако все я не мудрей
Чем был и в юности моей,
Когда я нас овец меж гор.
Явился ж я пред царский взор
Затем, чтоб возвестить тебе
О будущей твоей судьбе.
Ее давно я изучил,
Когда, вникая в ход светил,
Горел душой порвать союз
С сим бренным телом, сбросить груз
Цепей позора и стыда
И смерти медленной. Тогда,
Читая в книге звезд святых
О наших жребиях земных,
Я прочитал и жребий твой,
И вызнал, кто на трон златой
Воссядет вслед тебе".
"Ну что ж!
Когда слова твои не ложь, -
Сказал король ему, - открой,
Что прочитал ты в книге той?""Король, - ответил маг, - твой род,
Не прерываясь, к нам идет
Из мглы седых времен; но, верь,
Прерваться должен он теперь.
В той звездной книге я прочел,
Что тот, кто сядет на престол,
Когда падет твоя семья, -
Не выше родом, чем и я,
Чьих дедов вряд ли помнит кто,
Отца ж не чествовал никто"."Пусть так! - сказал король ему: -
Но слушай, маг! Чтоб твоему
Вполне я слову верить мог,
Представит должен ты залог
Правдивости речей своих.
Скажи: о чем из всех живых
Я знаю в мире лишь один?
Скажи, и я, твой властелин,
Тебя прославлю, выше всех
Поставлю звездочетов тех"."Так удали ж своих рабов, -
Сказал мудрец, - и я готов
Наедине с тобой развить
Твоей судьбы грядущей нить.
Поверишь мне - я буду рад,
А не поверишь - тоже рад!
Наград не нужно мне! Твой двор
Не может ослепить мой взор;
Да и тебя едва ль прельстит
Седого старца жалкий вид".А тот: "Согласен! Господа,
Оставьте нас. В мои сада
Я удаляюсь, чтобы в грудь
Прохладу вечера вдохнуть
И вызнать то, что изучал
Мой гость таинственный".
Сказал,
И вышел с магом в темный сад
В аллею, полную прохлад.
И там в тени густых олив
Так начал, к магу взор склонив:
"Здесь с глаза на глаз можешь мне
Открыть свой дикий бред вполне,
И примешь в дар из рук моих
Цепь из каменьев дорогих"."Ты обманулся, - маг в ответ, -
Считая речь мою за бред.
Так будь же мудр, и что судьбы
Тебе готовят, без борьбы
Прими безропотно, страшась
Порвать таинственную связь
Тебя опутавших тенёт.
Король! Свершатся скоро год
С тех пор как здесь, в палящий зной,
Под той оливою густой,
Стоял Антоний и приял
Тобою поданный фиял,
Вокруг сверкавший жемчугом,
И выпил острый яд с вином, -
Антоний, тот твой верный друг,
Что из числа надежных слуг
Один лишь ведал, как в бою
Погиб отважный маршал Хью,
Им завлеченный в мгле ночей,
Согласно с волею твоей,
В засаду, где и пал от пик"."Так в эту тайну ты проник! -
Вскричал король, бледнея весь. -
Но что, когда я крикну здесь:
"Схватить изменника! В бою
Он посягнул на жизнь мою!" -
Тогда в мгновенье сто мечей
Вонзятся в грудь твою, злодей!""О, государь! - сказал мудрец, -
Не страшен мне такой конец;
К тому ж и смерть моя, поверь,
Придет за мною не теперь.
Я стар, и смерти грозный вид
Меня отнюдь не устрашит.
Прощай же, гордый! Счастлив будь,
Могуч и здрав! Но не забудь
Того что слышал от меня.
Не бойся впрочем, если я
Проник в ту тайну. Навсегда
Иду я в замок свой, - туда,
Где он, среди скалистых круч,
В горах возносится до туч,
Где гордо носится орел
И за добычей мчится в дол.
Там я, как царственный мудрец,
Живу меж пастырей овец,
Которым, правда, ты знаком
По имени; но вряд ли гром
Твоих, властитель, славных дед
Доходит в мирный их предел".Сказал, и обратясь спиной,
Пошел к палате пировой,
И, презирая, горд и тих,
Толпу придворных, хохот их,
Покинул двор и стольный град,
Стремясь в свой дальний край назад.
За ним явился и король,
С тоской, неведомой дотоль,
Склонив померкший взор к земле,
И с мрачной думой на челе.
Уже не в радость был ему
Блеск ослепительный в дому,
И об одном лишь думал он, -
О том, кому назначен тронь.Но время мчалось, и в конце
Король забыл о мудреце.
Он жил счастливей всех царей
И взял из царских дочерей
В супруги, цель своей мечты,
Принцессу чудной красоты.
И вот протек почти уж год
Со дня их свадьбы; нежный плод
Зрел в чреве матери, как раз,
Под осень, в ранний утра час,
Поехал с свитою своей
Он в темный лес травить вепрей,
Волков и ланей, и была
Его охота весела.
Когда уж смеркаться начал день
И в лес густой спустилась тень,
Вдруг псами поднят был олень,
Краса и честь станицы всей.
Король стад громко звать псарей,
Решившись, несмотря на мрак
И сырость вечера, никак
Не упустить его, пока
Не поразит ему бока.
В рог протрубив и шпоры дав
Коню могучему, стремглав
Пустился он сквозь дебрь и дичь
Вослед за лучшей из добыч.
Так мчался много миль король
По пням, по рытвинам, доколь
Не воцарилась всюду ночь.
И стало всаднику не в мочь
Скакать во мгле, и никого
Не оставалось близь него:
Давно уж обогнал он вмиг
Всех лучших всадников своих.Тогда, при блеске ярких звезд,
Мерцавших сквозь ветвей окрест,
Он оглянулся; но кругом
Все стихло в сумраке ночном.
Напрасно в мрак он взор вперял,
Взор ничего не различал.
Коня умерив быстрый бег,
Решился он искать ночлег
И ждать в лесу рассвета дня.
И для того, спрыгнув с коня,
Он стал ощупывать во мгле,
Где мягче листья на земле.
И вот, покуда он рукой
Меж пнями шарил в мгле густой,
Вдруг померещился ему
Между деревьями сквозь тьму
Вдали мелькавший огонек.
К нему направил путь ездок,
В надежде той, что он достиг
Избушки, где живет лесник
И где, быть может, он найдет
Ночлег и ужин без хлопот.Итак, за повод взяв коня,
Он ощупью от пня до пня
Стал продираться сквозь кусты,
Пока блеснул из темноты
Огонь желанный, и пока
Предстала хата лесника.
В полурастворенную дверь
Из хаты в темный лес теперь
Струился свет, которым он
Был издалека привлечен.
Он к ней спешит; но лишь нотой
Ступил на луг перед избой,
Как по траве мелькнула тень,
И на пороге стал под сень
Громадный парень вдалеке,
Держа огромный сук в руке,
Как бы готовясь поразить
Того кто смел к нему ступить.
Но прежде чем он поднял сук,
Король вскричал: "Здорово, друг!
Позволь мне ночь с тобой провест
И дай чего-нибудь поесть"."Ну, нет! - ответил парень. - Мне
Не до гостей; моей жене
Пришло родить, и вряд ли ей
Дожить до утренних лучей.
Но вон сарай моих ослов,
Они пасутся средь лугов;
Так не хотите ли вы там
Уснуть? А я добуду вам
Вина, и хлеба, и воды"."Спасибо, друг мой, за труды! -
Король ответил, - Но в долгу
Я не останусь".
"Ни гу-гу
Об этом! - был ответ. - К заре
Я горя жду, а к той поре
Уж будет мне не до наград".Тут в хату он пошел назад
И вынес хлеба каравай,
Воды и водки, и в сарай,
Где был соломой устлан пол,
Неся фонарь, пришельца ввел.
Потом, вполголоса творя
Молитву Ave, от царя
Он отвернулся и его
В хлеву оставил одного.Король, на силу проглотив
Прогорклый хлеб и утолив
Вином зеленым жажду дня,
Сам привязал к столбу коня
И на соломе близь него
Уснул, не помня ничего.