Какой разговор имел в виду ветеран? Мы ведь не забыли, что перед тем, как покинуть дворец Монморанси, Пардальян-старший заглянул к сыну и сказал, что собирается в Воровской квартал. Отец распрощался с Жаном, однако вскоре опять зашел к нему - вроде бы для того, чтобы прихватить с собой Пипо. Однако мы еще не знаем, что, расставшись с сыном в первый раз, Пардальян-старший облазил весь особняк и наконец разыскал Лоизу.
- Как хорошо, что я вас встретил! - обрадовался Пардальян-старший. - А то бы так и не свиделся с вами перед отъездом.
- Перед отъездом?! - потрясенно прошептала побелевшая Лоиза.
- Да, мы с сыном отбываем…
И старый хитрец принялся в красках расписывать загадочный недуг, от которого на глазах тает несчастный юноша. Разливаясь соловьем, Пардальян-отец незаметно увлек Лоизу к дверям спальни Жана. Расстроенная девушка, не замечая того, шла за ветераном: нежданная весть повергла ее в отчаяние; сердечко Лоизы почти перестало биться от горя. А Пардальян-старший тем временем толкнул дверь, за которой тосковал его сын, и Лоиза услышала, как Жан изливал душу Пипо. Отец забрал пса и зашагал прочь, не прикрыв двери, возле которой замерла Лоиза… О чем думала она в эту минуту? Какие чувства обуревали красавицу? Во всяком случае кончилось это тем, что Лоиза шагнула в комнату и, глядя пораженному шевалье в лицо, промолвила:
- Вы покидаете нас? Отчего?
Жан совершенно потерял самообладание; он разнервничался, кажется, куда больше, чем Лоиза.
- Откуда вы узнали? - в полной растерянности пробормотал он.
- Сперва мне сообщил об этом ваш батюшка, а после - и вы сами… Извините, шевалье, получилось так, что я невольно подслушала… Я вовсе не хотела… Но вы говорили, что собираетесь отправиться туда, откуда нет возврата… и что вашего песика вы с собой не возьмете… и еще вы признались, что спешите с отъездом, поскольку попали в беду… О, шевалье, что же это за края, откуда нет пути назад?
- Ах, не терзайте меня, мадемуазель…
- И куда нельзя последовать за вами милому Пипо?.. Так какая же беда с вами приключилась?
Она спрашивала его точно в беспамятстве, сама изумляясь собственной храбрости. Девушку била дрожь, в прекрасных глазах стояли слезы. Шевалье любовался Лоизой, замерев от восторга; сердце же его едва не разрывалось от боли.
- Ах, это все пустая болтовня… Нет никакой беды…
- Вам просто не нравится здесь! - вскричала Лоиза, не в силах скрыть душевного волнения. - О да, вам здесь не нравится! Вам наскучило общество моей больной матери… моего отца…
И совсем тихо она закончила:
- …и мое тоже!..
Шевалье опустил веки, молитвенно сложил руки и проговорил прерывающимся от страсти голосом:
- Быть здесь… Быть здесь для меня - райское блаженство!
Лоиза издала негромкое восклицание; сердцу и душе ее открылась правда: девушке, наконец, все стало ясно. Теперь она была белее снега - но смогла произнести:
- Вы решили не уехать… а умереть!
- Увы, это так.
- Но почему же? Почему?
- Я вас люблю.
- Вы любите… меня?..
- Да!
- И ищете смерти?
- Да! Да! Да!
- Значит, вы стремитесь убить и себя, и меня?..
Она говорила едва слышно, тихим, дрожащим голосом - и столь же негромко отвечал ей шевалье. Трепеща от нахлынувших чувств, они даже не очень понимали, какие слова срываются с их уст. Но каждый звук, каждое движение было исполнено любви и нежности. Молодые люди и не пытались притворяться. Лоиза беседовала с Жаном второй или третий Раз в жизни, однако, не колеблясь, раскрыла ему свое сердце. У нее не мелькнуло ни одной мысли о том, что любовь нужно таить, что проявлять ее неловко… Лоиза, сама робость и деликатность, даже не вспомнила в эту минуту о приличествующей юной особе стыдливости. Речь красавицы звучала искренне и безыскусно. Лоиза чистосердечно призналась в том, в чем совершенно не сомневалась: если погибнет шевалье - погибнет и она. Это было очевидно, иначе случиться просто не могло: тут не возникало никаких вопросов. Лоиза не ломала голову над тем, являются ли ее переживания любовью. Ей было ясно одно: ее судьба неразрывно связана с судьбой шевалье, ее душа слилась с душой этого юноши. Куда бы он ни отправился - она последует за ним; когда бы ни умер - тут же угаснет и она. Никакая сила не оторвет их друг от друга.
- Значит, вам хочется, чтобы я тоже погибла? - повторила девушка.
Взгляд ее светлых и чистых, точно синева небес, очей был устремлен на шевалье де Пардальяна. Жан затрепетал. Он уже не помнил, что герцог собирается выдать Лоизу замуж за какого-то графа де Маржанси и тот вскоре разлучит их. Ошеломленный юноша пробормотал:
- О Боже! Сплю я или грежу?!
Лоиза потупилась; щеки ее стали белее лилий, и она медленно проговорила:
- Если вы умрете, мне тоже не жить… потому что… потому что я люблю вас…
Они замерли совсем близко друг от друга, однако же тела их не соприкасались. Юноша остро ощущал: как только он дотронется до руки Лоизы, та потеряет сознание. И тогда он произнес без всякой рисовки (ничто ведь не потрясает так, как правда):
- Лоиза, я дышу лишь потому, что небезразличен вам… Я считал абсурдной даже робкую надежду на вашу благосклонность… Я решил бы, что сошел с ума, если бы попытался вообразить, как вы вдруг полюбите меня… Однако это случилось… О Лоиза, я даже не понимаю, чувствую я себя счастливым или нет… Душу мою внезапно озарило солнце… Вы воскресили меня, Лоиза!
- Сердце мое навеки отдано вам!
- Да, я не сомневаюсь и никогда не сомневался… не сомневался, что рожден лишь затем, чтобы поклоняться вам, только вам одной!
Голос шевалье вдруг прервался. Трепетное волнение охватило все его существо. Молодым людям стало ясно: не нужно больше никаких слов. Все так же глядя в глаза Жану, Лоиза тихо отошла к двери и выскользнула из комнаты; она пропала, как волшебная мечта! А он оцепенел, словно обратившись в камень.
Шевалье де Пардальян обычно производил впечатление хладнокровного человека, однако в действительности был юношей пылким и горячим. И в этот миг сердце его едва не разорвалось от величайшего, невообразимого счастья. Жан шагнул к окну и победным взглядом окинул столицу. Он ничего не сказал, но душа его ликовала.
"Отныне мне принадлежит весь мир! - восторженно думал шевалье. - Какое мне дело до короля Карла, Монморанси и Данвиля, зачем мне сокровища, почести и власть! Теперь я - самый богатый и сильный человек на земле. О, Лоиза, Лоиза!.. Я готов сразиться с целой армией! Десять тысяч клинков, нацеленных мне в грудь, не устрашат меня! Пусть сгорит Париж! Пусть небо упадет на землю!.. Я счастлив!.. "
В шесть часов вечера Пардальян-старший явился во дворец Монморанси. Здесь ветеран присоединился к сыну, который совещался с герцогом. Юноша был уже полностью вооружен. Во дворе ожидал большой экипаж со спущенными занавесками на окнах. Старый вояка с любопытством покосился на шевалье, однако Жан держался со своей обычной невозмутимостью.
"Видимо, тут все по-прежнему, - решил отец. - Слава Богу, я порадую его хотя бы предсказанием добрейшей мадам Югетты".
Пардальян отвел сына в уголок и шепнул, что двадцать отчаянных парней готовы незаметно последовать за каретой герцога - так что тот ничего даже не заподозрит.
Маршал де Монморанси распорядился трогаться в путь. Чтобы не возбуждать интереса зевак и обмануть соглядатаев, было решено выбраться из столицы через заставу Сент-Антуан, потом свернуть налево и выехать на дорогу в Монморанси. Лоиза с матерью устроились в экипаже, занавески задернули еще плотнее, дверцы надежно закрыли. Маршал верхом на коне держался справа от кареты, шевалье - слева. Ветеран на горячей лошадке гарцевал впереди, а дюжина всадников из свиты герцога замыкала эту маленькую процессию.
В те времена на улицах Парижа часто появлялись массивные экипажи с такой охраной, и потому наши герои не привлекли к себе чрезмерного внимания. Часам к семи вечера они достигли заставы Сент-Антуан.
Однако здесь офицер, возглавлявший караульных, преградил герцогскому кортежу путь.
- Ворота заперты! - прокричал страж.
- Почему? - осведомился Франсуа де Монморанси; лицо его побелело.
Офицер сразу узнал маршала:
- Извините, монсеньор, очень сожалею, но пропустить вас я не вправе.
- Но, господин офицер, в этот час городские ворота должны быть еще открыты.
- Прошу прощения, сударь, но вы можете сами убедиться: ворота на запоре и мост поднят.
Маршал привстал в стременах и увидел: мост и в самом деле поднят.
- Ну, Господь с ней, с этой заставой… Проедем через другую…
- Сударь, все ворота Парижа на замке.
- И когда же их отопрут? Завтра?
- Ни завтра, ни послезавтра…
- Но это просто возмутительно! - вскричал маршал. В голосе его сквозило неподдельное волнение.
- Повеление государя, сударь.
- Стало быть, теперь нельзя ни попасть в столицу, ни покинуть ее?
- Не совсем так, сударь. Въезжать могут все, а вот для выезда необходима специальная бумага за подписью прево города Парижа. Дом господина прево находится рядом с Бастилией, и если вы хотите…
- Да ладно, не нужно… - проговорил герцог и распорядился возвращаться во дворец Монморанси.
"Придется задержаться, - подумал Франсуа. - Но, впрочем, ничего страшного. Скоро уедем. Однако - повеление государя?.. Какую же цель преследует король? Неужели это как-то связано со мной? А если нет, то чем все-таки объясняется этот странный приказ?"
Ему пришло в голову, что в городе сейчас полно гугенотов, сопровождающих Жанну д'Альбре, Генриха Наваррского и адмирала Колиньи. Видимо, непонятное предписание было вызвано присутствием в Париже большого числа протестантов.
Экипаж герцога тем временем повернул назад, а Пардальян-старший спрыгнул на землю и бросил поводья своей лошадки одному из караульных. Ветерана весьма и весьма насторожило загадочное повеление государя, и старику захотелось узнать, что же происходит. Вот он и решил расспросить офицеров. Несколько минут Пардальян слонялся у заставы, пытаясь выдумать какую-нибудь байку, с помощью которой он смог бы вызвать стража ворот на откровенность.
Внезапно ветеран заметил, что один из караульных оставил свой пост и зашагал по улице Сент-Антуан. Старый вояка немедленно кинулся за ним, рассудив, что из солдата он вытянет больше, чем из офицера. Настигнув парня, Пардальян с легкостью начал беседу.
- Что-то нынче душновато, - заметил он. - Глотнуть бы сейчас холодненького винца…
- И не говорите, сударь! - оживился караульный.
- А не распить ли нам бутылочку за здоровье Его Величества?
- Да я бы, конечно, не отказался…
- Так завернем в этот погребок?
- Нет, сейчас я не могу.
- Как это "не могу", если я угощаю?
- Мне нужно выполнить распоряжение офицера.
- Это какое же распоряжение?
Караульный раздраженно покосился на старика, так нахально сующего нос в чужие дела. Однако Пардальян уже углядел краешек письма, торчащий из-за пазухи солдата.
- А вам-то, сударь, что до этого?
- Вообще-то ничего, но если вы уходите надолго…
- Да уж, быстро не управлюсь… Мне надо в Тампль.
- В тюрьму Тампль?
- Нет, не туда, а в один дом неподалеку.
Пардальян все еще шел рядом с караульным и напряженно размышлял.
- Друг мой, - внезапно обратился он к стражнику, - а мне ведь известно, что вы должны доставить послание во дворец Мем.
- А откуда вы знаете? - изумился караульный.
- Да у тебя же уголок выглядывает из-за пазухи; смотри, так ведь и выронить можно!
Сказав это, Пардальян быстро вытащил спрятанную на груди у парня бумагу и мгновенно прочел адрес: "Монсеньору маршалу де Данвилю. Дворец Мем". Пардальян молниеносно окинул взором улицу и оценил ситуацию: вокруг толпился народ, а неподалеку виднелась группа конных гвардейцев. Убежать со своим трофеем ветерану явно не удалось бы… Старик вынужден был отдать письмо стражнику - но обратил внимание на то, что пакет вот-вот расклеится: похоже, запечатывали его в большой спешке. Старый солдат решил не упускать караульного из вида, хотя парень уже мечтал избавиться от навязчивого спутника.
- Извините, сударь, но я очень тороплюсь, - заявил стражник и бросился бежать.
Однако ускользнуть от Пардальяна было нелегко: парень понесся стрелой, но ветеран без раздумий ринулся следом.
- Друг мой, - завопил он, - не желаешь получить сто ливров?
- Нет! - отозвался караульный и помчался еще быстрее.
- Пятьсот ливров!
- Сударь, я кликну гвардейцев.
- Тысячу ливров! - упорствовал Пардальян.
Парень замер на месте. Лицо его стало пунцовым.
- Что вы от меня хотите? - обреченно поинтересовался он.
- Я вручу вам тысячу ливров золотыми монетами, если вы позволите мне ознакомиться с содержимым пакета.
- Но меня же за это вздернут!
- Значит, бумага чрезвычайно важная… Две тысячи ливров!
Парень застонал, и тогда Пардальян предложил:
- Заглянем в ближайший трактир, я угощу вас вином, а пока вы отдохнете за стаканчиком, я вскрою и прочту послание. А после запечатаю так, что никто ничего и не заметит.
- Нет, - покачал головой караульный. - Офицер поклялся, что велит меня повесить, если с пакетом что-нибудь случится.
- Ну ты и дурень! С письмом же все будет в порядке! Три тысячи ливров!
Пардальян как клещ вцепился в стражника и впихнул его в трактир. Несчастный парень обливался холодным потом и постоянно менялся в лице.
- А вы не врете? - дрожащим голосом проговорил бедолага, когда ветеран усадил его за стол.
"Да, похоже, все-таки не видать почтеннейшему Ландри этих трех тысяч ливров. Ну и ладно! Он и так богатый, подождет!.."
Не произнося ни слова, Пардальян снял с себя заветный пояс и бросил его на стол перед караульным:
- Держи!
Парень остолбенел: ни разу в жизни не любовался он такой грудой золотых монет. Это было огромное богатство! Он кинул Пардальяну пакет и, не пересчитывая, начал судорожно рассовывать деньги по карманам. Затем вскочил на ноги, ринулся к выходу и скрылся, даже не кивнув на прощание. Пардальян хмыкнул, неторопливо распечатал послание и прочитал следующее:
"Монсеньор, к заставе Сент-Антуан подъезжал экипаж с зашторенными окнами; его сопровождал эскорт примерно из десяти верховых. Среди всадников был герцог де Монморанси, который очень досадовал, что не сумел покинуть Париж. Думаю, среди людей маршала находились и два негодяя, о которых вы рассказывали. Я велел наблюдать за экипажем; полагаю, он вернулся во дворец Монморанси. Не сомневаюсь, что вы уничтожите мое письмо сразу же после того, как ознакомитесь с его содержанием, и не оставите своим вниманием человека, известившего вас о передвижениях преступников".
- Так-так, - пробурчал ветеран, - теперь ясно, чем вызвано распоряжение Его Величества запереть все городские ворота.
И Пардальян зашагал во дворец Монморанси.
Тем вечером маршал де Данвиль получил отчеты от караульных, охранявших все парижские заставы. В каждом рапорте было написано: "Ничего нового" или "Герцог де Монморанси не делал попыток выбраться из города", либо же "Известные вам особы не появлялись". Только от Сент-Антуанских ворот не принесли никакого сообщения.
Таким образом маршал де Монморанси, Лоиза, Жанна де Пьенн и оба Пардальяна были заключены в стенах Парижа. Данвиль, мечтавший свергнуть Карла IX, пользовался тем не менее полным доверием государя и бесстыдно злоупотреблял этим. Ведь в Лувре Данвиля считали опорой королевского трона, а Екатерина Медичи видела в нем одного из самых надежных защитников истинной веры. Потому сейчас ему и поручили в течение трех месяцев наблюдать за всеми заставами города. Анри с легкостью доказал Карлу IX, что в такое неспокойное время, как теперь, необходимо знать, что за люди прибывают в Париж и отбывают из него.
Итак, Анри де Монморанси фактически исполнял обязанности военного губернатора Парижа. Он должен был занимать этот пост вплоть до окончания празднеств, связанных с бракосочетанием Генриха Наваррского и Маргариты Французской, до того самого дня, когда армия, а с ней и все гугеноты, выступит в поход и двинется в Нидерланды. Данвиль обрел огромную власть, став своего рода комендантом тюрьмы, в которую превратился весь Париж.
Во дворце Монморанси все было по-прежнему. Наши герои пришли к выводу, что нужно затаиться в особняке герцога и не пытаться пробиваться через городские заставы. Ведь должны же парижские ворота когда-то распахнуться! Вот тогда семья маршала и Пардальяны без лишнего шума уедут в провинцию.
Так пролетело полмесяца. Жан и его отец ежедневно бродили по столице в поисках свежих известий. При этом, выскальзывая из дворца и пробираясь обратно, Пардальяны старались никому не попадаться на глаза. Но вот как-то вечером, вернувшись в особняк в одиночестве, ветеран наткнулся в прихожей на своего старого знакомца: это был Жилло, милейший племянник господина Жиля, управляющего маршала де Данвиля.
- Ты что тут делаешь? - разъярился Пардальян.
- О, господин офицер, мне надо… я сейчас вам все объясню…
- Шпионишь? Подглядываешь и подслушиваешь, гаденыш?
- Да позвольте же сказать! - заскулил Жилло.
- И знать ничего не хочу! Я всех предупреждал: увижу тебя еще раз - уши отчекрыжу!
Тут Жилло гордо вскинул голову и голосом обиженного праведника проговорил:
- Не думаю, что вам удастся исполнить свою угрозу!
Жилло стянул шапку, которая закрывала его круглую башку до самых бровей, и изумленный Пардальян обнаружил, что оттопыренные уши парня исчезли!
- Вот так-то сударь! Нельзя отхватить то, что уже отхвачено…
- Это кто же постарался?
- Мой дядя - самолично! Когда он сообщил хозяину, что я раскрыл вам секрет монсеньора, испугавшись вашего обещания оборвать мне уши, маршал де Данвиль заявил дяде: "Отлично! Отсеките его проклятые уши своими руками!" И мой дядюшка (разве мог я вообразить, что он способен совершить подобное злодейство!) с радостью выполнил чудовищное распоряжение! Я лишился чувств, и меня вышвырнули на мостовую. Там меня и нашла одна добрая женщина; лишь благодаря ее заботам я еще жив и жажду теперь отплатить негодяям! Располагайте же мной, сударь!
"Ну и ну!" - крякнул про себя Пардальян-старший.
- Уверяю вас, сударь, - доказывал меж тем Жилло, - я принесу вам гораздо больше пользы, чем вы можете себе представить. Ей-Богу, вы не раскаетесь, а мне ведь многого и не надо…
- Так что же ты хочешь?
- Только одного: отомстить монсеньору де Данвилю и подлецу-дядюшке: один велел отхватить мне уши, а другой тут же это сделал.
"Разумеется, он - редкостный мерзавец, однако порыв у него благой. Возможно, парень и впрямь неплохо нам послужит", - решил Пардальян-старший и заявил:
- Ладно! Считай, что я тебя нанял!
В глазах Жилло вспыхнули огоньки злобной радости, но ветеран не обратил на это внимания - иначе он, конечно, почувствовал бы недоброе. А так он лишь поманил парня за собой и направился вглубь герцогского особняка.
Жилло поспешил за Пардальяном, процедив сквозь зубы: