Роман "Вычеркнутый из жизни" написан в форме детективного повествования и рассказывает о борьбе Пола Мэфри, отец которого был несправедливо осужден и отсидел в тюрьме пятнадцать лет, с блюстителями закона.
Послесловие Н. Михальской. Иллюстрации и оформление П. Орловского.
Содержание:
Часть первая 1
Часть вторая 32
Два романа Кронина: - "ЦИТАДЕЛЬ" И "ВЫЧЕРКНУТЫЙ ИЗ ЖИЗНИ" 59
Примечания 61
Арчибальд Кронин
Вычеркнутый из жизни
Часть первая
Глава I
Вечером по средам мать Пола, окончив работу в муниципалитете, садилась на трамвай и отправлялась к мессе в церковь Меррион. Пол, прослушав лекцию по философии, которая начиналась в пять часов, заходил за нею по дороге из университета. Но в эту среду Пола задержал профессор Слейд, и когда освободившись, он взглянул на часы, то решил идти прямо домой.
Был июнь, и чудесный тихий вечер придавал своеобразную прелесть даже прокопченным домам Белфаста. На фоне янтарного неба крыши и трубы этого города в Северной Ирландии вдруг утратили свою прозаичность и стали таинственно-прекрасными, как сказочный замок. Пол свернул на Ларн-роуд, тихую боковую улочку с плотно примыкающими друг к другу кирпичными домами, - в одном из них, под номером двадцать девять, он с матерью занимал трехкомнатную квартиру на первом этаже, - и вдруг почувствовал, как волна радости захлестнула его.
Пол постоял с минуту на крыльце - ничем не примечательный молодой человек, без шляпы, в поношенном шерстяном костюме, - глубоко вдыхая ласковый, тихий воздух. Затем круто повернулся и вставил ключ в замок.
На кухне пела канарейка. Подсвистывая птице, Пол снял пиджак, повесил его в прихожей, затем поставил на огонь чайник и принялся накрывать на стол к ужину. Через несколько минут никелированный будильник на каминной доске прозвонил семь часов, и он услышал шаги матери у двери. Пол весело поздоровался с нею, когда она вошла, - сухопарая, утомленная женщина, в строгом черном платье, слегка согнувшаяся под тяжестью неизменной хозяйственной сумки.
- Извини, что я не зашел за тобой, мама, - с улыбкой начал Пол. - Дело в том, что Слейд взял меня на работу. Или, вернее, почти что взял.
Миссис Бэрджес пристально посмотрела на сына. Прядь тусклых, с сильной проседью волос, выбившаяся из-под видавшей виды шляпы, изборожденный морщинами лоб и прищуренные близорукие глаза усугубляли общее впечатление усталости. Но это напряженное выражение постепенно исчезло под открытым и веселым взглядом сына. Благодарение Богу, у него хорошее лицо, подумала она, не слишком красивое (и снова она возблагодарила Всевышнего за то, что он уберег ее сына от опасностей, которыми чревата излишняя красота), но прямое и открытое; быть может, чересчур худощавое (от усиленных занятий) - скулы так и выпирают, однако кожа чистая, здоровая, глаза серые, очень светлые, и высокий лоб обрамлен коротко остриженными каштановыми волосами. Да и сложен он хорошо - отличная фигура, только вот слегка загребает правой ногой при ходьбе, после давнишней футбольной травмы.
- Я рада, что все устроилось, сынок. И знаю: только серьезное дело могло помешать тебе зайти за мной… Элла и мистер Флеминг спрашивали о тебе.
Она скатала в клубок свои нитяные перчатки и, окинув хозяйским глазом стол, вынула из сумки ветчину, завернутую в пергаментную бумагу, и пакетик с маленькими пшеничными кексами, которые любил Пол. Мать и сын сели за стол и, после того как миссис Бэрджес прочитала молитву, принялись за скромный ужин. Пол видел, что мать довольна, хоть и старается это скрыть.
- Мне так повезло, мама: три гинеи в неделю. И занят я буду все девять недель - до самого конца каникул.
- И потом, все же какая-то перемена после того, как ты столько сидел, не разгибаясь, перед экзаменами.
- Конечно, - кивнул он. - Преподавать в летней школе - тот же отдых.
- Бог милостив к тебе, Пол.
Он подавил улыбку.
- Я должен сегодня вечером отнести профессору Слейду свидетельство о рождении, - заметил он.
Наступило молчание. Низко пригнувшись к чашке, мать взяла ложечку и сняла плававшую на поверхности чаинку.
- А зачем им понадобилось свидетельство о рождении? - каким-то глухим голосом спросила она.
- О, чистая формальность, - небрежным тоном пояснил Пол. - Они не хотят брать на работу студентов, которым нет двадцати одного года. Я еле убедил Слейда, что мне уже в прошлом месяце стукнуло двадцать один.
- Он, что же, не верит тебе?
Пол вскинул голову и в изумлении посмотрел на сидевшую напротив мать.
- Вот уж никак не ожидал от тебя такого предположения, мама! Он просто выполняет обычные формальности. Школьному совету требуется мое заявление вместе со свидетельством о рождении.
Миссис Бэрджес ничего не сказала. И Пол после краткого молчания принялся в несколько юмористических тонах описывать свой разговор с профессором, одновременно выполнявшим обязанности директора летней школы в Портрее. Допив третью чашку чаю, он встал из-за стола. И это словно вывело из оцепенения мать.
- Пол, - вдруг остановила она его. - Я… я не вполне уверена… Что-то не нравится мне эта идея насчет преподавания в Портрее.
- Что?! - воскликнул он. - Но ведь мы уже сколько времени только об этом и говорим, мы оба так надеялись, что я смогу туда поехать.
- Это значит, что нам придется расстаться. - Она помолчала и снова опустила глаза. - Потом, тебе будет недоставать Флемингов по субботам и воскресеньям. И Элла будет очень огорчена. Лучше отказаться от этого намерения.
- Какая ерунда, мама. Ты волнуешься по пустякам.
Он с легким сердцем опроверг все ее доводы и, прежде чем она успела что-либо возразить, вышел в коридор, чтобы у себя в комнате написать заявление.
Это была маленькая комната, окнами на улицу, служившая одновременно спальней и кабинетом. По стенам, оклеенным светлыми обоями, висели в рамках фотографии футбольных и хоккейных команд. На каминной доске красовалось несколько кубков и прочих трофеев, которые Пол время от времени получал на университетских спортивных состязаниях. Под окном помещался книжный шкафчик, где наряду с популярными романами стояли и более серьезные книги - по преимуществу классики, - свидетельствовавшие о развитом и хорошем вкусе. В нише напротив, за зеленой ситцевой занавеской, виднелась узкая кровать, на которой он спал; у стены - простой стол, где рядом с расписанием занятий аккуратной стопочкой лежали записи лекций. Все здесь без слов характеризовало Пола, указывало, что у него здоровое тело и живой, восприимчивый ум. Если бы вам вздумалось отыскать в этой комнате какой-то недостаток, то за таковой могла бы сойти разве что педантичная аккуратность, говорившая об известной сухости ее обитателя, о его чрезмерном стремлении к безупречности, вероятно, под влиянием матери, склонной вечно учить и "наставлять".
Пол присел к столу, отвинтил колпачок вечного пера и, распрямив плечи, прижав локти к бокам, по всем правилам заполнил бланк заявления. Потом внимательно его перечитал, желая удостовериться, что ничего не напутал, удовлетворенно кивнул и вышел в гостиную.
- Будь добра, мама, дай мне свидетельство. Мне хотелось бы скорее отослать все документы, чтобы они успели уйти с девятичасовой почтой.
Мать подняла голову. Она сидела за неубранным столом все в той же позе, в какой он ее оставил.
- Я что-то не припомню, где оно, - неестественно звонким голосом, слегка покраснев, сказала она. - Так сразу мне его не найти.
- Ну что ты, мама! - Пол взглянул на комод с закругленными краями, где она хранила все свои бумаги, две-три фамильные драгоценности, Библию, очки и прочие мелочи. - Наверно, лежит у тебя в верхнем ящике.
Мать смотрела на него, слегка приоткрыв рот, так, что видны были плохо пригнанные искусственные зубы. Краска исчезла с ее лица. Она поднялась, вынула из сумочки ключ и отперла верхний ящик комода. Стоя спиной к Полу, она минут пять старательно там рылась, затем задвинула ящик и повернулась к сыну.
- Нет, - вяло проронила она. - Я не могу его найти. Его здесь нет.
Пол в досаде прикусил губу. Он был покорный и любящий сын, с детства воспитанный в строгости и послушании, но сейчас поведение матери казалось ему совершенно непонятным.
- Право, мама, это все-таки важный документ, - стараясь говорить спокойно, сказал он. - И мне он нужен.
- А откуда мне было знать, что он тебе понадобится? - Голос ее вдруг задрожал от обиды. - Бумаги вечно куда-то пропадают. А ты знаешь, что мне пришлось вынести: столько лет прожить без мужа, вырастить сына, одной нести бремя забот - это не всякой женщине по плечу. Сколько трудов стоило сохранить крышу у нас над головой, дать тебе хорошее образование! Уж поверь, мне было не до того, чтоб сберегать какие-то бумажки, которые к тому же и положить-то порой некуда.
Эта вспышка, совершенно несвойственная ее сдержанной натуре, немало озадачила Пола: он просто не находил объяснения. Но у матери было такое суровое лицо - предостерегающий знак, который он давно научился распознавать, - что лучше было не вступать с ней в препирательства. И он спокойно сказал:
- К счастью, можно ведь получить дубликат. Надо только написать в Лондон, в Сомерсет-хауз. Я сегодня же это сделаю.
Она жестом отклонила предложение сына. Теперь голос ее звучал уже спокойнее.
- Не твоя забота писать туда, Пол. - И, поймав его озадаченный взгляд, добавила: - Не будем волноваться из-за пустяков. У меня был сегодня не очень-то легкий день. А завтра я пошлю запрос о свидетельстве на бланке муниципалитета.
- Ты не забудешь?
- Пол!
- Извини, мама.
- Все будет в порядке, дорогой. - Дрожащая улыбка промелькнула на ее лице. - Теперь зажги газ. Я уберу со стола. Пора уже спать.
Глава II
Следующие два дня Пол был очень занят. Королевский университет закрывался на летние каникулы, и в связи с окончанием учебного года у Пола оказалось множество дел. По просьбе студентов ему предстояло выполнять роль аккомпаниатора на ежегодном выступлении студенческого хора. Уйму времени заняли розыски куда-то завалившейся библиотечной книги. В последнюю минуту оказалось, что надо еще сдавать "практическое занятие по химии", и Пол, как всегда, с волнением ждал результатов экзамена. Но когда списки были вывешены, выяснилось, что он занял отнюдь не последнее место. Пола любили в университете: он был хорошим студентом, приятным собеседником и отличным спортсменом. Впрочем, популярность его могла бы быть и большей, если бы кое-кто из студентов, особенно медики - публика вообще малоприятная, - не высмеивал его исподтишка за примерное поведение и не обзывал святошей, когда он отказывался принять участие даже в весьма невинных развлечениях.
Раз или два среди этой суеты Пол все же вспоминал недавнее объяснение с матерью; ее вид явно свидетельствовал о том, что она чем-то угнетена. Она нервничала, была бледнее обычного и то и дело погружалась в какую-то непонятную задумчивость. Правда, несмотря на властный от природы характер и суровые жизненные испытания, которые, казалось бы, должны были закалить ее, она частенько давала волю нервам. Помнится, в первые дни их жизни в Белфасте она вздрагивала и менялась в лице от каждого стука в дверь. Но это было совсем не похоже на то, что творилось с ней сейчас - словно тайная тревога неотступно преследовала ее. И в четверг, и в пятницу она после ужина ходила к пастору и самому давнему их другу Эммануэлу Флемингу, настоятелю церкви Меррион, и примерно через час возвращалась оттуда, несколько успокоенная, но измученная, с покрасневшими глазами, в которых застыл испуг.
В четверг утром Пол напрямик спросил ее, получила ли она ответ из Сомерсет-хауз. Она сказала:
- Нет.
Потом он несколько раз порывался расспросить ее подробнее, но привычка считаться с матерью и беспрекословно ее слушаться удерживала его. Ведь ничего плохого не могло быть, ровным счетом ничего. Однако странное поведение матери озадачивало его, и он пытался найти ему объяснение в прошлом. Но прошлое у Пола было такое простое и заурядное.
Первые пять лет своей жизни он провел на севере Англии, в Тайнкасле, где и родился. От этого периода в его памяти сохранились лишь смутные воспоминания о стуке клепальных молотков и пронзительном вое по утрам "гудилки", сзывавшей рабочих в доки. И он вспомнил отца - веселого, удивительно благодушного человека, который по воскресеньям брал сына за руку и отправлялся с ним в долину Джесмонд, где они пускали по пруду кораблики, сделанные из синей плотной бумаги. Когда сынишка уставал, отец садился с ним где-нибудь в тени на парковой скамейке и рисовал все, что попадалось на глаза, - людей, собак, лошадок, деревья, так что получались чудесные картинки, которые манили и разжигали детское воображение. А когда наступали будние дни, отец, возвращаясь вечером домой, неизменно приносил разноцветные фрукты из марципана; землянику на зеленых стебельках, желтые бананы, розовощекие персики, прелестные на вид и вкус, - все это изготовлялось кондитерской фирмой, где он служил коммивояжером.
Вскоре после того как был отпразднован день рождения Пола, семейство переехало в Уортли - большой город, расположенный в сердце Англии. От жизни там у Пола остались более серые и менее счастливые воспоминания: дым, дождь, толкотня на улицах, пламя, вылетающее из труб сталелитейных заводов, мрачные лица родителей и в завершение - отъезд отца по делам в Южную Америку. О, каким ударом была для мальчика потеря этого близкого веселого друга, с каким нетерпением он ждал его возвращения, а затем - словно в подтверждение предчувствий, теснившихся в детском сердце, - каким неописуемым горем была весть о том, что отец погиб в железнодорожной катастрофе под Буэнос-Айресом.
И вот печальный пилигрим, которому не было еще и шести лет, прибыл в Белфаст. Здесь, с помощью Эммануэла Флеминга, его мать поступила на работу в бухгалтерию городского отдела здравоохранения. Жалованье она получала маленькое, но все-таки это был постоянный источник существования, давший вдове возможность иметь крышу над головой и, проявляя чудеса экономии и самопожертвования, обучить сына и подготовить его к преподавательской деятельности. Пятнадцать лет она тянула эту лямку, и вот он стоит на пороге окончания университета.
Оглядываясь назад, Пол подумал, какого напряжения стоила матери жизнь, вынуждая ее ограничивать свое существование в Белфасте крайне узкими рамками. Ведь мать никуда не ходила, если не считать частых посещений церкви. У нее не было иных знакомых, кроме пастора Флеминга и его дочери Эллы. Миссис Бэрджес едва ли знала своих ближайших соседей. Из-за этого и Пол держался в университете обособленно, не проявляя общительности: ему всегда казалось, что мать неодобрительно относится к друзьям. Его это раздражало, однако он отлично сознавал, сколь многим обязан матери, да и вообще привык подчиняться ее требованиям, а потому терпел.
В прошлом он объяснял замкнутость матери ее чрезвычайной и воинственной религиозностью. Но видя, как она ведет себя сейчас, подумал, нет ли тут какой-то другой причины. И ему пришел на память один случай: год назад он удостоился приглашения участвовать в международном соревновании по регби между Ирландией и Англией. Казалось бы, ничто не могло больше польстить материнскому сердцу. Однако мать категорически запретила ему принять приглашение. Почему? Тогда он так и не смог найти ответ. А сейчас, казалось, он угадал причину. И в самом деле, весь ее образ жизни, это тщательно соблюдаемое уединение, это желание избегать каких-либо знакомств, эта боязнь общения, это страстное упование на Всевышнего - все (и сердце у него сжалось от таких мыслей) указывало на то, что человек, ведущий такую жизнь, скрывает какую-то тайну.
В субботу миссис Бэрджес работала только полдня и в два часа уже пришла домой. К этому времени Пол принял твердое решение поговорить с ней начистоту. Погода испортилась, шел дождь. Миссис Бэрджес, оставив зонтик в прихожей, вошла в гостиную, где сидел Пол и листал книжку. Ее вид испугал его: лицо у нее за эти дни стало совсем серым. Но держалась она спокойно.
- Ты завтракал, сынок?
- Я съел бутерброд в клубе. А ты?
- Эмма Флеминг угостила меня чашкой какао.
Он быстро вскинул на нее глаза.
- Ты опять была там?
Она устало опустилась на стул.
- Да, Пол. Я опять была там. Молилась Всевышнему и просила, чтобы он наставил меня.
Оба помолчали; затем Пол выпрямился и крепко сжал ручки кресла.
- Мама, так больше продолжаться не может. Что-то творится неладное. Скажи: ты получила наконец свидетельство?
- Нет, сынок. Не получила. Я даже и не писала туда.
- Но почему же?
- Потому что оно все время находилось у меня. Я солгала тебе. Оно и сейчас у меня - вот здесь, в сумочке.
Гнев Пола сразу остыл. Он в изумлении смотрел на мать, а она порылась в сумке, лежавшей на коленях, и вынула оттуда серовато-голубую, сложенную вчетверо бумагу.
- Долгие годы я скрывала это от тебя, Пол. Сначала думала, что не смогу - так мне было мучительно и трудно. Услышав шаги на лестнице, чей-то громкий голос на улице, начинала дрожать. "Вот сейчас он узнает все", - думала я. Но по мере того как шли годы и ты взрослел, мне начало казаться, что с Божьей помощью все удалось… И однако же Богу было угодно, чтобы все вышло наоборот. Я опасалась чего-то большого, серьезного, а вот ведь совсем ничтожный случай, такой пустяк, как преподавание в летней школе, - и мои труды пошли прахом. Может быть, все и так рано или поздно открылось бы. Во всяком случае, таково мнение пастора. Я просила его помочь мне оттянуть развязку. Но он сказал: "Нет". Сказал, что ты уже взрослый и должен знать правду.
С каждым словом волнение ее возрастало, и, хоть она и старалась держаться спокойно, из груди ее вырвался тяжкий стон. Рука, протягивавшая сыну свидетельство, дрожала. Словно во сне, Пол взял бумагу, взглянул на нее и сразу увидел, что там стоит другая, не его фамилия. Вместо "Пол Бэрджес" значилось: "Пол Мэфри".
- Здесь какая-то ошибка.
Он умолк, отвел взгляд от бумаги и пристально посмотрел на мать. Фамилия Мэфри напоминала ему о чем-то.
- Что это значит?
- Когда мы переехали сюда, я приняла свою девичью фамилию - Бэрджес. А вообще я - миссис Мэфри, отца твоего звали Риз Мэфри, а ты - Пол Мэфри. Но мне хотелось забыть это имя. - Губы ее задрожали. - Мне хотелось, чтобы ты никогда не знал его и не слышал.
- Почему?
Снова наступило молчание. Миссис Бэрджес опустила глаза и еле слышно сказала:
- Чтобы ты избег… страшного позора.
Сердце у Пола бешено колотилось, он ждал не шевелясь, когда она вновь заговорит. Однако это, казалось, было выше ее сил. Она в отчаянии взглянула на сына.