Лоренс Стерн - крупнейший английский писатель XVIII века, кумир всего читающего Лондона. Творчество Стерна оказало продолжительное влияние на всю европейскую литературу, а его роман `Сентиментальное путешествие` дал название новому литературному направлению. Сентименталисты обожествляли `чувствительного Йорика`, романтики оценили в полной мере иронию и юмор писателя, Оноре де Бальзак и Лев Толстой признавали Стерна - психолога, а Джеймс Джойс и Вирджиния Вулф увидели в его творчестве истоки современного романа.
Содержание:
КАЛЕ 1
МОНАХ - КАЛЕ 1
МОНАХ - КАЛЕ 2
МОНАХ - КАЛЕ 2
ДЕЗОБЛИЖАН - КАЛЕ 2
ПРЕДИСЛОВИЕ - В ДЕЗОБЛИЖАНЕ 2
КАЛЕ 3
НА УЛИЦЕ - КАЛЕ 3
ДВЕРИ САРАЯ - КАЛЕ 4
ДВЕРИ САРАЯ - КАЛЕ 4
ТАБАКЕРКА - КАЛЕ 4
ДВЕРИ САРАЯ - КАЛЕ 5
НА УЛИЦЕ - КАЛЕ 5
САРАЙ - КАЛЕ 5
САРАЙ - КАЛЕ 6
САРАЙ - КАЛЕ 6
НА УЛИЦЕ - КАЛЕ 6
МОНТРЕЙ 6
MОНТРЕЙ 7
MОНТРЕЙ 7
МОНТРЕЙ 7
ОТРЫВОК 7
МОНТРЕЙ 8
БИДЕ 8
МЕРТВЫЙ ОСЕЛ - НАНПОН 9
КУЧЕР - НАНПОН 9
АМЬЕН 9
ПИСЬМО - АМЬЕН 10
ПИСЬМО 10
ПАРИЖ 10
ПАРИК - ПАРИЖ 11
ПУЛЬС - ПАРИЖ 11
МУЖ - ПАРИЖ 11
ПЕРЧАТКИ - ПАРИЖ 12
ПЕРЕВОД - ПАРИЖ 12
КАРЛИК - ПАРИЖ 12
РОЗА - ПАРИЖ 13
ПАРИЖ 14
ПАСПОРТ - ПАРИЖ 14
ПАСПОРТ - ПАРИЖСКАЯ ГОСТИНИЦА 15
УЗНИК - ПАРИЖ 15
СКВОРЕЦ - ДОРОГА В ВЕРСАЛЬ 16
ОБРАЩЕНИЕ - ВЕРСАЛЬ 16
LE PATISSIER - ВЕРСАЛЬ 16
ШПАГА - РЕНН 17
ПАСПОРТ - ВЕРСАЛЬ 17
ПАСПОРТ - ВЕРСАЛЬ 18
ПАСПОРТ - ВЕРСАЛЬ 18
ПАСПОРТ - ВЕРСАЛЬ 19
ХАРАКТЕР - ВЕРСАЛЬ 19
ИСКУШЕНИЕ - ПАРИЖ 19
ПОБЕДА 20
ТАЙНА - ПАРИЖ 20
ДЕЛО СОВЕСТИ - ПАРИЖ 20
ЗАГАДКА - ПАРИЖ 21
LE DIMANCHE - ПАРИЖ 21
ОТРЫВОК - ПАРИЖ 21
ОТРЫВОК - ПАРИЖ 22
ОТРЫВОК И БУКЕТ - ПАРИЖ 22
АКТ МИЛОСЕРДИЯ - ПАРИЖ 22
РАЗРЕШЕНИЕ ЗАГАДКИ - ПАРИЖ 23
ПАРИЖ 23
МАРИЯ - MУЛЕH 24
МАРИЯ 24
МАРИЯ - МУЛЕН 24
БУРБОННЕ 25
УЖИН 25
БЛАГОДАРСТВЕННАЯ МОЛИТВА 25
ЩЕКОТЛИВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ 25
ПРИМЕЧАНИЯ 26
"СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ФРАНЦИИ И ИТАЛИИ" 27
Сноски 28
Лоренс Стерн
Сентиментальное путешествие по Франции и Италии
- Во Франции, - сказал я, - это устроено лучше.
- А вы бывали во Франции? - спросил мой собеседник, быстро повернувшись ко мне с самым учтивым победоносным видом.
- "Странно, - сказал я себе, размышляя на эту тему, - что двадцать одна миля пути на корабле, - ведь от Дувра до Кале никак не дальше, - способна дать человеку такие права. - Надо будет самому удостовериться". - Вот почему, прекратив спор, я отправился прямо домой, уложил полдюжины рубашек и пару черных шелковых штанов.
- Кафтан, - сказал я, взглянув на рукав, - и этот сойдет, - взял место в дуврской почтовой карете, и, так как пакетбот отошел на следующий день в девять утра, в три часа я уже сидел за обеденным столом перед фрикасе из цыпленка, столь неоспоримо во Франции, что, умри я в эту ночь от расстройства желудка, весь мир не мог бы приостановить действие Droits d'aubaine; мои рубашки и черные шелковые штаны, чемодан и все прочее - достались бы французскому королю, - даже миниатюрный портрет, который я так давно ношу и хотел бы, как я часто говорил тебе, Элиза, унести с собой в могилу, даже его сорвали бы с моей шеи.
- Сутяга! Завладеть останками опрометчивого путешественника, которого заманили к себе на берег ваши подданные, - ей-богу, ваше величество, нехорошо так поступать! В особенности неприятно мне было бы тягаться с государем столь просвещенного и учтивого народа, столь прославленного своей рассудительностью и тонкими чувствами.
Но едва я вступил в ваши владения -
КАЛЕ
Пообедав и выпив за здоровье французского короля, чтобы убедить себя, что я не питаю к нему никакой неприязни, а, напротив, высоко чту его за человеколюбие, - я почувствовал себя выросшим на целый дюйм благодаря этому примирению.
- Нет, - сказал я, - Бурбоны совсем не жестоки; они могут заблуждаться, подобно другим людям, но в их крови есть нечто кроткое. - Признав это, я почувствовал на щеках более нежный румянец - более горячий и располагающий к дружбе, чем тот, что могло вызвать бургундское (по крайней мере, то, которое я выпил, заплатив два ливра за бутылку).
- Праведный боже, - сказал я, отшвырнув ногой свой чемодан, - что же таится в мирских благах, если они так озлобляют наши души и постоянно ссорят насмерть столько добросердечных братьев-людей?
Когда человек живет со всеми в мире, насколько тогда тяжелейший из металлов легче перышка в его руке! Он достает кошелек и, держа его беспечно и небрежно, озирается кругом, точно отыскивая, с кем бы им поделиться. - Поступая так, я чувствовал, что в теле моем расширяется каждый сосуд - все артерии бьются в радостном согласии, а жизнедеятельная сила выполняет свою работу с таким малым трением, что это смутило бы самую сведущую в физике precieuse во Франции: при всем своем материализме она едва ли назвала бы меня машиной -
- Я уверен, - сказал я себе, - что опроверг бы ее убеждения.
Появление этой мысли тотчас же вознесло естество мое на предельную для него высоту - если я только что примирился с внешним миром, то теперь пришел к согласию с самим собой -
- Будь я французским королем, - воскликнул я, - какая подходящая минута для сироты попросить у меня чемодан своего отца!
МОНАХ
КАЛЕ
Едва произнес я эти слова, как ко мне в комнату вошел бедный монах ордена святого Франциска с просьбой пожертвовать на его монастырь. Никому из нас не хочется обращать свои добродетели в игрушку случая - щедры ли мы, как другие бывают могущественны, - sed non quo ad hanc - или как бы там ни было, - ведь нет точно установленных правил приливов или отливов в нашем расположении духа; почем я знаю, может быть, они зависят от тех же причин, что влияют на морские приливы и отливы, - для нас часто не было бы ничего зазорного, если бы дело обстояло таким образом; по крайней мере, что касается меня самого, то во многих случаях мне было бы гораздо приятнее, если бы обо мне говорили, будто "я действовал под влиянием луны, в чем нет ни греха, ни срама", чем если бы поступки мои почитались исключительно моим собственным делом, когда в них заключено столько и срама и греха.
- Но как бы там ни было, взглянув на монаха, я твердо решил не давать ему ни одного су; поэтому я опустил кошелек в карман - застегнул карман - приосанился и с важным видом подошел к монаху; боюсь, было что-то отталкивающее в моем взгляде: до сих пор образ этого человека стоит у меня перед глазами, в нем, я думаю, было нечто, заслуживавшее лучшего обращения.
Судя по остаткам его тонзуры, - от нее уцелело лишь несколько редких седых волос на висках, - монаху было лет семьдесят, - но по глазам, по горевшему в них огню, который приглушался, скорее, учтивостью, чем годами, ему нельзя было дать больше шестидесяти. - Истина, надо думать, лежала посредине. - Ему, вероятно, было шестьдесят пять; с этим согласовался и общий вид его лица, хотя, по-видимому, что-то положило на него преждевременные морщины.
Передо мной была одна из тех голов, какие часто можно увидеть на картинах Гвидо, - нежная, бледная - проникновенная, чуждая плоских мыслей откормленного самодовольного невежества, которое смотрит сверху вниз на землю, - она смотрела вперед, но так, точно взор ее был устремлен на нечто потустороннее. Каким образом досталась она монаху его ордена, ведает только небо, уронившее ее на монашеские плечи; но она подошла бы какому-нибудь брамину, и, попадись она мне на равнинах Индостана, я бы почтительно ей поклонился.
Прочее в его облике можно передать несколькими штрихами, и работа эта была бы под силу любому рисовальщику, потому что все сколько-нибудь изящное или грубое обязано было здесь исключительно характеру и выражению: то была худощавая, тщедушная фигура, ростом немного повыше среднего, если только особенность эта не скрадывалась легким наклонением вперед - но то была поза просителя; как она стоит теперь в моем воображении, фигура монаха больше выигрывала от этого, чем теряла.
Сделав три шага, вошедший ко мне монах остановился и, положив левую руку на грудь (в правой был у него тоненький белый посох, с которым он путешествовал), - представился, когда я к нему подошел, вкратце рассказав о нуждах своего монастыря и о бедности ордена, - причем сделал он это с такой безыскусственной грацией, - и столько приниженности было в его взоре и во всем его облике - видно, я был зачарован, если все это на меня не подействовало -
Правильнее сказать, я заранее твердо решил не давать ему ни одного су.
МОНАХ
КАЛЕ
Совершенно верно, - сказал я в ответ на брошенный кверху взгляд, которым он закончил свою речь, - совершенно верно - и да поможет небо тем, у кого нет иной помощи, кроме мирского милосердия, запас которого, боюсь, слишком скуден, чтобы удовлетворить все те многочисленные громадные требования, которые ему ежечасно предъявляются.
Когда я произнес слова громадные требования, монах бросил беглый взгляд на рукав своего подрясника - я почувствовал всю силу этой апелляции. - Согласен, - сказал я, - грубая одежда, да и та одна на три года, вместе с постной пищей не бог весть что; и поистине достойно сожаления, что эти вещи, которые легко заработать в миру небольшим трудом, орден ваш хочет урвать из средств, являющихся собственностью хромых, слепых, престарелых и немощных - узник, простертый на земле и считающий снова и снова дни своих бедствий, тоже мечтает получить оттуда свою долю; все-таки, если бы вы принадлежали к ордену братьев милосердия, а не к ордену святого Франциска, то при всей моей бедности, - продолжал я, показывая на свой чемодан, - я с радостью, открыл бы его перед вами для выкупа какого-нибудь несчастного. - Монах поклонился мне. - Но из всех несчастных, - заключил я, - прежде всего имеют право на помощь, конечно, несчастные нашей собственной страны, а я оставил в беде тысячи людей на родном берегу. - Монах участливо кивнул головой, как бы говоря: без сомнения, горя довольно в каждом уголке земли так же, как и в нашем монастыре. - Но мы различаем, - сказал я, кладя ему руку на рукав в ответ на его немое оправдание, - мы различаем, добрый мой отец, тех, кто хочет есть только хлеб, заработанный своим трудом, от тех, кто ест хлеб других людей, не имея в жизни иных целей, как только просуществовать в лености и невежестве ради Христа.
Бедный францисканец ничего не ответил; щеки его на мгновение покрыл лихорадочный румянец, но удержаться на них не мог. - Природа в нем, видно, утратила способность к негодованию; он его не выказал, - но, выронив свой посох, безропотно прижал к груди обе руки и удалился.
МОНАХ
КАЛЕ
Сердце мое упало, как только монах затворил за собою дверь. - Вздор! - с беззаботным видом проговорил я три раза подряд, - но это не подействовало: каждый произнесенный мною нелюбезный слог настойчиво возвращался в мое сознание. - Я понял, что имею право разве только отказать бедному францисканцу и что для обманувшегося в своих расчетах человека такого наказания достаточно и без добавления нелюбезных речей. - Я представил себе его седые волосы - его почтительная фигура как будто вновь вошла в мою комнату и кротко спросила: чем он меня оскорбил? - и почему я так обошелся с ним? - Я дал бы двадцать ливров адвокату. - Я вел себя очень дурно, - сказал я про себя, - но я ведь только начал свое путешествие и по дороге успею научиться лучшему обхождению
ДЕЗОБЛИЖАН
КАЛЕ
Когда человек недоволен собой, в этом есть, по крайней мере, та выгода, что его душевное состояние отлично подходит для заключения торговой сделки. А так как во Франции и в Италии нельзя путешествовать без коляски - и так как природа обыкновенно направляет нас как раз к той вещи, к которой мы больше всего приспособлены, то я вышел на каретный двор купить или нанять что-нибудь подходящее для моей цели. Мне с первого же взгляда пришелся по вкусу один старый дезоближан в дальнем углу двора, так что я сразу же сел в него и, найдя его достаточно гармонирующим с моими чувствами, велел слуге позвать мосье Дессена, хозяина гостиницы; - но мосье Дессен ушел к вечерне, и так как мне вовсе не хотелось встречаться с францисканцем, которого я увидал на противоположном конце двора разговаривающим с только что приехавшей в гостиницу дамой, - я задернул разделявшую нас тафтяную занавеску и, задумав описать мое путешествии, достал перо и чернила и написал к нему предисловие в дезоближане.
ПРЕДИСЛОВИЕ
В ДЕЗОБЛИЖАНЕ
Вероятно, не одним философом-перипатетиком замечено было, что природа верховной своей властью ставит нашему недовольству известные границы и преграды; она этого достигает самым тихим и спокойным образом, исключив для нас почти всякую возможность наслаждаться нашими радостями и переносить наши страдания на чужбине. Только дома помещает она нас в благоприятную обстановку, где нам есть с кем делить наше счастье и на кого перекладывать часть того бремени, которое везде и во все времена было слишком тяжелым для одной пары плеч. Правда, мы наделены несовершенной способностью простирать иногда наше счастье за поставленные ею границы; но вследствие незнания языков, недостатка связей и знакомств, а также благодаря различному воспитанию и различию обычаев и привычек, мы обыкновенно встречаем столько помех, желая поделиться нашими чувствами за пределами нашего круга, что часто желание наше оказывается вовсе неосуществимым.
Отсюда неизбежно следует, что баланс обмена чувствами всегда будет не в пользу попавшего на чужбину искателя приключений: ему приходится покупать то, в чем он мало нуждается, по цене, которую с него запрашивают, - разговор его редко принимается в обмен на тамошний без большой скидки - обстоятельство, кстати сказать, вечно побуждающее его обращаться к услугам более дешевых маклеров, чтобы завязать разговор, который он может вести, так что не требуется большой проницательности, чтобы догадаться, каково его общество -
Это приводит меня к существу моей темы, и здесь естественно будет (если только качанье дезоближана позволит мне продолжать) вникнуть как в действующие, так и в конечные причины путешествий.
Если праздные люди почему-либо покидают свою родину и отправляются за границу, то это объясняется одной из следующих общих причин:
Немощами тела,
Слабостью ума или
Непреложной необходимостью.
Первые два подразделения охватывают всех путешественников по суше и по морю, снедаемых гордостью, тщеславием или сплином, с дальнейшими подразделениями и сочетаниями in infinitum .
Третье подразделение заключает целую армию скитальцев-мучеников; в первую очередь тех путешественников, которые отправляются в дорогу с церковным напутствием или в качестве преступников, путешествующих под руководством надзирателей, рекомендованных судьей, - или в качестве молодых джентльменов, сосланных жестокостью родителей или опекунов и путешествующих под руководством надзирателей, рекомендованных Оксфордом, Эбердином и Глазго.
Существует еще четвертый разряд, но столь малочисленный, что не заслуживал бы обособления, если бы в задуманном мной труде не надо было соблюдать величайшую точность и тщательность во избежание путаницы. Люди, о которых я говорю, это те, что переплывают моря и по разным соображениям и под различными предлогами остаются в чужих землях с целью сбережения денег; но так как они могли бы также уберечь себя и других от множества ненужных хлопот, сберегая свои деньги дома, и так как мотивы их путешествия наименее сложны по сравнению с мотивами других видов эмигрантов, то я буду отличать этих господ, называя их
- Простодушными путешественниками.
Таким образом, весь круг путешественников можно свести к следующим главам:
Праздные путешественники,
Пытливые путешественники,
Лгущие путешественники,
Гордые путешественники,
Тщеславные путешественники,
Желчные путешественники. Затем следуют:
Путешественники поневоле,
Путешественник правонарушитель и преступник,