Содержание:
Они появляются 1
Щенок 3
Москва госпитальная 4
Нет, не лишние! Не бесполезные! 5
Письма друзей 7
"Болельщик" 7
Джан остается один 8
Линии скрещиваются 9
Джан осваивает первый маршрут 11
Джан находит хозяина 12
Испытание 13
"Управляющий" домом 14
Как они были в отпуске 16
"Джан - глаза героя" 17
Джан теряет хозяина и снова находит его 20
Ольга Перовская
Джан - глаза героя
(Повесть)
Они появляются
Было жаркое летнее утро. На высокой платформе электрической железной дороги собрался дачный люд. Посвежевшие на дачах москвичи щеголяли легкими соломенными шляпами, белыми летними брюками и немыслимо яркими сорочками-тенисками; выделялись загорелые шеи, голые выше локтей, загорелые руки; дачницы пестро цвели сарафанами, шарфиками и косыночками. Деловая, самодовольная каста подмосковных молочниц держалась обособленно, с завидной независимостью. Продавцы букетов и ягод, направляющиеся в город, с родительской заботой укутывали мокрыми тряпками свои драгоценные корзины.
За легконогим подростком с волейбольным мячом под мышкой перебежала через платформу команда волейболистов. Пареньки спрыгнули на песок и взбежали на пригорок по другую сторону пути.
А навстречу им, торопясь с речного пляжа, выпорхнула из-под откоса стайка мальчишек-купальщиков.
Проворно, как воробьи, сгрудились они у билетной кассы и, несмотря на синеву и дрожь в своих перекупанных спозоранку юрких телах, подняли там такой хохот и визг, как будто до сих пор еще чувствовали студеные ожоги реки.
Возбуждение юных купальщиков заразило и взрослых. Дачники сочувственно переглянулись, заулыбались, кое-кто добродушно сострил…
И только уж безнадежно ворчливые, скучные люди, получив из киоска газеты, загораживались ими от общей веселой суеты, от сверкания реки и улыбок, от свежести зеленых садов и лугов.
Электричка еще не показывалась. Она не маячила даже и у платформ вдали. Вдруг все, ожидавшие поезда, повернулись в другую сторону.
Из небольшого дома возле линии железной дороги появился худощавый высокий человек. Он был в белом кителе, белой офицерской фуражке и в синих, навыпуск, брюках военного покроя.
- Он! Он!.. Идет с ним сюда!.. - Забыв про билеты, купальщики сгрудились у лестницы.
Незнакомец легко шагал к переходу через путл. В одной руке у него была трость, в другой - он сжимал высокую ручку-дугу из стали и кожи. Ручка была укреплена на специальной шлейке, и вся эта сбруя была надета на огромную овчарку.
Собака подвела человека к шлагбауму. Остановилась. Хозяин нащупал палкой бревно. У перехода через рельсы собака снова остановилась. Она пристально поглядела вдаль, в правую, в левую сторону, прислушалась, словно принюхалась. Никаких признаков поезда! Тогда, не торопясь, она повела хозяина через путь.
Перед лестницей собака остановилась опять. Человек нащупал тростью первую ступеньку и бодро пересчитал за своим поводырем семь остальных.
Наверху эту необыкновенную пару встретили купальщики, чудесно и мгновенно притихшие.
Теперь лицо человека было обращено прямо на зрителей, он снял фуражку и вытер голову носовым платком. Это было простое, мужественное лицо, одно из тех русских лиц, которые ничем особенным не бросаются в глаза, но всегда и всем почему-то кажутся знакомыми.
И на Волге, за Саратовым, и в Рязани, и в Брянске, и на Черниговщине - повсюду на просторной земле российской встречаются дяди и пареньки вот с такими скуластыми большими лицами, с коротким носом-картошкой и с упрямым лбом, над которым торчит наивный русый хохолок.
Одно только никак не вязалось с этим обыденным лицом: зловещие черные очки…
Люди, стесняясь своего любопытства, украдкой разглядывали слепого капитана. Но они могли бы и не стесняться. Спокойно и неторопливо шагал он по затихшей платформе, как будто вокруг было совершенное безлюдье.
Собака выступала с еще большим достоинством: ни малейшего внимания почтительной, но надоевшей публике. Вся ее забота была сосредоточена только на хозяине.
Проводя его среди расступавшейся толпы, она зорко следила, чтобы ни один человек не очутился к хозяину ближе, чем она могла это позволить. Старичок-стекольщик замешкался было со своим ящиком и посторонился недостаточно быстро. Могучий пес повернул к нему лобастую голову и молча приподнял верхнюю губу.
Зрители переглянулись.
- Н-ндаа, зубки!.. - раздалось в толпе, - как бивни у этого… мамонта…
Хозяин собаки чутко уловил и понял это восклицание. Довольная улыбка промелькнула на его лице.
Издалека донеслось мычание электрички.
Все выстроились по краю платформы. Собака ввела хозяина прямо в первый вагон. Она дружески махнула хвостом взявшему под козырек начальнику поезда.
- Готов!
Флажок. Свисток. Отправление. Собака отлично знала все железнодорожные порядки.
На передней скамейке, где полагается сидеть инвалидам, благодушно развалился дачник. Он повернул от окна вспотевшее лицо и уставился на вошедших.
Пес поглядел на него, выжидая. Нет, видимо, пассажир не торопился уступать хозяину место!
Пес заворчал и снова приподнял губу.
И опять этого оказалось достаточно: дачник рыбкой нырнул в публику и под общий хохот мелькнул у выхода на другом конце вагона.
- Правильно! Вот сознательный песик! Умница! - восхитились в вагоне. - Трудно, вишь ты, самому догадаться! А пес его вежливенько: - Будьте любезны!..
Усадив хозяина, собака навалилась огромным телом на его колени и ловила все эти похвалы и смех в свои большие стоячие, как у волка, уши.
Густая черная шерсть на ее спине лоснилась и блестела; грудь и передние лапы отливали золотом, как у лисицы. Собак такого окраса называют "чапрачными". На широком светлом лбу, между темными ушами, красиво выделялась черная звезда.
Собака поражала величиною, породностью и необыкновенно мощным сложением. Одно появление такого богатыря заставляло ёкать сердца.
Но сейчас, когда хозяйская рука разглаживала звездочку у него на лбу и ласково мяла большие торчащие уши, пес весь разнежился, и его страшная морда выражала детское блаженство.
Так проехали они первую и вторую остановки.
На каждой станции в вагон вваливались новые пассажиры. Они невольно делали движение назад, но умиленное выражение разнеженного зверя, понятное и малому ребенку, поднимало в них упавший дух, и - кто бочком, кто на цыпочках, они молча и деликатно пробирались мимо.
Перед третьей остановкой собака вскочила на ноги. Хозяин ее тоже встал, и оба направились к выходу.
Любопытные повысовывались в открытые окна вагонов. Человек и собака спустились с платформы и вдоль ограды зеленых садов пошли в сторону, обратную движению поезда.
Хозяин собаки шагал легко и стремительно, как ходят обычно пастухи и охотники, но и он не поспевал за увлекшимся поводырем.
- Подожди, Джан! Что это с тобою сегодня?! Куда ты торопишься? Как тебя учили водить?… - уговаривал собаку слепой.
Но собака чуяла в голосе мягкость и попустительство и только влегала грудью в шлею.
- Стоп! - раздался наконец сердитый окрик.
Пес встал словно вкопанный.
- Фу, бессовестный! Уморил! - человек опять снял фуражку и принялся вытирать вспотевший лоб. Он опустился на траву возле изгороди и похлопал рукой по земле:
- Отдышусь, тогда пойдем дальше. Садись, Джан, пока!
Джан разочарованно уселся, зевнул и затрясся:
- Ну что раззевался?! Что дрожишь, чего нервничаешь? Небось, силушка по жилочкам похаживает? Покою тебе не дает? А я, брат, отбегал…
В голосе зазвучали грустные нотки. И сердце собаки встрепенулось.
Джан на брюхе подполз к хозяину, потерся головой о его бок и, как нашаливший ребенок, виновато зарылся носом в опущенные ладони.
Наступило молчание. Собака ласкалась, терлась о хозяина головою, взвизгивала, отфыркивалась…
Наконец ей удалось его рассмешить. Она подскочила, обрадованная, положила передние лапы ему на плечи и попыталась лизнуть в лицо.
- Ах ты, плут! Ну хорошо, что раскаялся. Будет, будет подлизываться!.. Идем лучше скорее в общежитие, Джан! Слышишь, веди меня в общежитие.
Они встали, отряхнулись и так прытко двинулись мимо улиц и переулков, что любой городской житель высунул бы язык, если бы вздумал угнаться за ними.
Теперь поводырь не рвался больше вперед.
Он шел ровной, размеренной походкой, прижавшись к хозяйской ноге и заботливо минуя все помехи на его пути.
У не просохшей еще после вчерашней грозы лужи Джан остановился и залаял. Он дал время нащупать тростью раскисшую глину, а затем, прижавшись сильнее, медленно обвел хозяина стороною.
Так прошли они через весь поселок и свернули в последний проулок.
Собака толкнула лапой заросшую бузиной калитку. Хозяин ее нажал скрытую кнопку, и оба вошли.
За калиткой, над входом в большую двухэтажную дачу, была вывеска:
ОБЩЕЖИТИЕ СЛЕПЫХ ИНВАЛИДОВ ВОЙНЫ
коллектив учебно-производственного предприятия
№ 12
Московского отдела Всероссийского о-ва слепых.
* * *
Минут через пять Джан уже без сбруйки пробежал из общежития через большую террасу в цветник. Он катался и ползал по траве, растирая брюхо, спину и восторженно дрыгая всеми четырьмя лапами. Потом, поупражнявшись в гигантских прыжках через клумбы, опрометью кинулся к маленькой опрятной кухне.
Красивая женщина с короной бронзовых кос над неподвижным, как у многих слепых, лицом, видимо, поджидала четвероногого визитера. Миска со всякой снедью была приготовлена для него в углу.
Пока Джан, расставив могучие лапы, лакал похлебку и, словно сухарики, разгрызал кости, женщина разговаривала с ним и поглаживала его по спине.
Забежала еще одна слепая. Она прислушалась и спросила:
- Это кто? Джан, что ли, так чавкает? А где ж председатель наш, Джан?
Даже толстая кошка поиграла с Джановым хвостом и потерлась о его ляжку, хотя пес буркнул в миску не отрываясь, от чего вся похлебка пошла пузырями.
По всему было заметно, что Джана здесь любят, балуют и радуются его приходу.
Не успел он доесть, как из цветника послышались голоса.
- Джан, ко мне!..
Пес немедленно бросил угощение и через минуту ткнул захлюпанным носом хозяйскую ладонь.
- Ну, доволен? Набегался, поразмялся? Э-э-э, да ты брат не теряешься, всю морду умазал в каше. Убери, убери голову, испортишь мне костюм…
Инвалиды в очках окружили собаку:
- Подзаправился, Джанчик?
- И чего мне "теряться", скажи, Джан-душа! Я же не чужой! - Человек погладил собаку левой рукой, правый рукав у него был пустой. У другого - вместо кистей протезы в черных перчатках… А народ все коренастый, плечистый, в самом цвету. И несмотря на следы страшных ран и увечий, держались они по-военному прямо, шутили громко и весело.
- Вы за отпуск, Семен Гаврилович, основательно двинулись и по музыке и по чтению…
- Ноты разбираете вовсе свободно? Большое упорство у вас…
- А наш "Паганини" совсем погано читает…
Один из слепых держал ноты с былыми выпуклыми, точно вдавленными булавочной головкой, значками:
- А без нот вы ту песню не помните?
- Постараюсь припомнить. Давайте баян! Мы частенько певали ее с нашим командиром эскадрильи.
Семен Гаврилович опустился в цветнике на скамейку и приладил на коленке гармонь.
- Песня эта старинная, ей больше ста лет. А вы все слова знаете, Леня?
Звучный, необыкновенного тембра баритон запел под аккомпанемент баяна:
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно:
В роковом его просторе
Много бед погребено.Смело, братья! Ветром полный
Парус мой направил я:
Полетит на скользки волны
Быстрокрылая ладья!
Густой бас и высокий свежий тенорок красиво оттеняли напев. Обе женщины вышли из кухни и слушали неожиданный концерт…
Вдруг в мелодию ворвался странный грубый голос: Джан поднял голову и громко завыл, причитая и бормоча что-то по-собачьи дрожащими губами.
Певцы рассмеялись:
- Публика протестует, - сказал Семен Гаврилович, отставляя гармонь. - Вот и дома он также срывает у меня занятия. Ну, друзья, увидимся, значит, на концерте Леонида… А теперь мы должны еще в контору поспеть, а потом в цех, повидаться с товарищами.
И вот они опять переходят пути, минуют полосатые шлагбаумы и шагают вдоль берега речки.
Маловато удалось побегать в саду общежития! Ну куда, куда бы еще потратить столько сил и здоровья?
Семен Гаврилович прекрасно понимает досаду собаки. На половине пути он говорит: "стоп!" Кладет на траву газету и палку и снимает Джанову сбрую.
- Беги, Джан! Побегай, покупайся и скорей возвращайся ко мне, - по привычке серьезно, как с человеком, говорит Семен Гаврилович.
Восторженный лай слышится уже где-то вдали. Закудахтали куры, откликнулся глупый и очень хозяйственный голос петуха, слышен гусиный гогот… Пронзительный голос кричит:
- Ку-у-да! Ку-да тя лешай нясет! Розка! Розка!..
Где-то мекнула козочка.
Джан, наверное, носится по берегу, купается, встряхивается, заигрывает с чьей-то козой, услужливо высаживает из воды гусака…
Какая сейчас должно быть вокруг благодать! Помнится, три года назад, лес зеленой стеною стоял там, за извилиной речки. В стороне была топкая низинка с мохнатыми кочками, изумрудной осокою. До войны это было совсем пустынное место. А теперь - куры и гуси, коза, женский голос… Наверное, дачники-новеселы расселились до самого леса…
Семен Гаврилович положил руки на трость, оперся о них подбородком. Живые картинки родного Подмосковья возникали одна за другой в его памяти.
Вдруг крики, визг ребятишек и блеяние козы заставили его вскочить на ноги. Он свистнул собаке.
Тяжелое дыхание и мокрый нос незамедлительно доложили о прибытии Джана.
Шерсть на нем после купания сохранила прохладу и влажность, но с языка упали на руку хозяина горячие капли.
- Ишь, как ты уморился! Где же ты так гонялся? Это что же, на тебя, что ли, кричали? А?… Смотри мне, прохвостина эдакий!
… Тропинка обогнула небольшой прудик и сбежала по крутой вымощенной улочке к новому двухэтажному дому за дощатой оградой.
Внутри ограды был цветник с кустами пионов и красных лилий. Люди, сидевшие на скамеечках и гулявшие по дорожкам, приветствовали появление человека с собакой:
- А, председатель! Здорово, Семен Гаврилович!
Семен Гаврилович кивал направо и налево и весело откликался.
- К директору, Джан, - повторял он вполголоса.
Поводырь вел его между людьми по лестнице на второй этаж. У дверей кабинета, на ковровой дорожке, валялся, видимо, оброненный кем-то из слепых, сверток в газете.
Джан обнюхал его и доложил о замеченных непорядках настойчивым басом:
- Уберу, уберу! Не галди ты, пожалуйста! Тоже мне - "Управдом", - успокоила Джана уборщица.
Она подняла с пола сверток. Семен Гаврилович с собакой вошли в кабинет.
Возле окна в удобном мягком кресле расположился за письменным столом человек.
Вытянутая несгибающаяся нога, недостаток пальцев на правой кисти и хорошо подобранный, но все же неподвижный, стеклянный, глаз наводили на мысль, что и он побывал на войне. Но больше ничего не напоминало в нем бойца.
Повернувшись располневшим телом к подоконнику, на котором стоял сифон с шипучей водою, он нацеживал и с жадностью выпивал стакан за стаканом.
При появлении сухой, подтянутой фигуры он вытер мокрые губы и попытался приподняться. Семен Гаврилович приветствовал его по-военному, взял стул и сел подобранно и прямо.
- Ну и жарища! Это же пытка какая-то… - простонал, отдуваясь, толстяк.
- Разве жарко?! - удивился прошедший под солнцем уже не один километр Семен Гаврилович. - А я как-то и не замечаю…
- Признаться, не ждал я вас… В эдакое-то пекло…
- А как же иначе?!. Ведь мы же договорились к половине девятого?!.
Часы над столом ударили половину.
Два разных человека, два разных характера, в каждом слове, в каждом поступке по-разному проявляли себя.
Предстояла скучнейшая работа: все учесть, рассчитать по-хозяйски, наметить что и как сэкономить в большом сложном производстве… И как ни отвиливал "один характер", прикидывая все "на глазок", "приблизительно", "второй характер" упорно все проверял и уточнял.
Постепенно втянувшись в работу, собеседники забыли, что в комнате находился еще и третий, и тоже весьма ярковыраженный характер.
Джан сначала сидел, как в вагоне, привалившись спиною к хозяйским коленям. Он чутко вслушивался в разговор и, уловив в репликах Семена Гавриловича сдержанное неодобрение, присоединял к его замечаниям выразительное: "Аррррр!.."
- Да подь ты к дьяволу!.. Взорвался наконец измученный жарою и постоянными поправками в подсчетах толстяк. - То-о-же мне, вмешивается! Терпеть не могу, когда в комнате всякая дрянь!..
- А без него я не попал бы сюда, - немедленно возразил "другой характер". - Я за свою жизнь, с тех лет, что был пастушонком, приучился уважать собак за их помощь и службу. А сейчас и тем более… Вот проверьте: кто не жалеет, не бережет и не понимает животных - тот ненастоящий человек, убогий сердцем, внутренне грубый, одервенелый. Такой человек не способен любить ни природу, ни Родину, ни людей… И в семье часто бывает жесток и бездушен…
- Хм… А вот я, например,… Вы, быть может, хотите сказать, что нет правил без исключения?
- Я хочу сказать именно то, что и сказал. И это мое глубочайшее убеждение, - сухо отозвался капитан. - Давайте-ка лучше продолжим наши подсчеты.
Снова цифры и щелканье косточек.
На тяжелый вздох в директорском кресле, каждый раз отзывается вздох на прохладном полу. Толстяк принимает это как личную обиду и едва не взрывается снова.
Но не только жара донимает собаку. Вспоминаются псу крик и ругань давешней хозяйки козы… Почему она так на него раскричалась?!. Женский крик, брань, повышенный тон Джан не терпит со щенячьих дней своей жизни. Это так всегда было обидно и незаслуженно!.. Много горя, побоев и унижений перенес он щенком. А за что?!.
Джан вздыхает.
И вдруг… Дверь открылась, и тот самый крикливый голос спросил:
- Сюда, что ли? Войтить можно?!.
В кабинете стояла хозяйка козы.