Вдруг стало тихо. Тишина воцарилась в синагоге, будто вошел кто-то невидимый. Реб Янкев взял свой свиток, поднял его над головой и с дрожью в голосе начал произносить благословение, благодарить Бога за то, что Он спас его и дал вместе со свитком Торы надежное пристанище. Из женской части синагоги доносились тихие всхлипы. Это жены вспомнили своих потерянных, неизвестно где пропавших мужей. Все громче и громче звучал в синагоге плач. На людей напал страх перед будущим: не придется ли им, как реб Янкеву, бросить дом Бога, который они строили с таким трудом и любовью, и идти неизвестно куда, взяв свои свитки Торы? Кто знает, что скрывают в себе грядущие дни… И вот изгнанники друг за другом стали благословлять Всевышнего за избавление от опасности. И когда молодой кантор, которого реб Мендл привез из Умани, начал своим хрипловатым голосом называть имена тех, кто отдал жизнь за веру отцов, плач переполнил синагогу. Слезы текли из всех глаз, и глубоко в душе каждый тихо просил Бога, чтобы это место стало их последним пристанищем, где они найдут покой до прихода Избавителя.
- Дай Бог, чтобы это было наше последнее изгнание, - говорил один другому.
- Пусть Он избавит нас от всех бед. - И женщины со слезами целовали друг друга.
Но вдруг исчезла грусть, и все лица, молодые и старые, засияли, как солнце над умытым дождем полем. Это Ицик-музыкант сладко заиграл на скрипке, и просветлели у людей опечаленные глаза, как только кантор запел: "Когда ковчег трогался в путь…"
И Шлоймеле, сын Мендла, в зеленом кафтанчике, который справил ему к свадьбе его учитель и портной, отворил дверцы ковчега. Друг за другом поднимались люди по ступеням и ставили в новый ковчег свитки. По его сторонам стояли, охраняя Тору, два деревянных льва с коронами на головах, а при помощи скрытого механизма, сделанного мастером из Немирова, спустились с синего звездного неба два огромных, покрытых белым золотом орла и повисли над ковчегом с распростертыми крыльями.
Приблизиться к ковчегу первыми удостоились старый реб Янкев и реб Исроэл из Богемии, затем раввин и только после них - Мендл с новым свитком злочевской общины. Когда подошла его очередь, он задержался перед святыней, и сердце его наполнилось тихой молитвой: "Отец наш небесный, пошли покой детям Твоим". И слеза, первая слеза упала с его щеки на чехол свитка.
Но снова заиграла скрипка, и хор юных голосов запел: "Властелин мира царствовал…" Народ подхватил слова, и вместе с пением радость разлилась по синагоге. Исчезли печаль и страх. Отцы, матери, дети - все вместе. Голоса юных певцов звенели, как звенят на зеленом лугу колокольчики на шеях коз.
Теперь звуки скрипки широким потоком вливались в напев. Заиграли свадебную мелодию. Портной-меламед, а теперь и шамес новой синагоги, в широких крестьянских штанах из шерсти, которые он пошил ради такого случая, вышел вперед, подскочил к свадебному балдахину и закричал: "Дай дорогу, народ, посмотри, кто идет! Это же пан Ицик на свадьбу пришел!"
Мальчики подняли балдахин и установили его над бимой. Заиграла флейта, будто расчищая путь почетному гостю. И тут же засияли, заискрились на женщинах золото, камни, жемчуг, закачались перья на чепцах. Переливался красный шелк, расшитый золотой нитью. В жемчужной ночи краснели бусы, и золотистые агаты горели желтыми цветами на белом атласе. Шуршали белые, как морская пена, оторочки на платьях.
В этом блеске величественно, не спеша двигались женщины, вели невесту. Совсем еще ребенка, десяти лет не исполнилось. Острые ножницы безжалостно срезали ее черные, вьющиеся локоны, и не понимала девочка, почему ей надо выходить замуж. Откуда ей было знать, что это приблизит избавление? Она упиралась, не давала срезать свои черные кудри, пока Лея, управляющая миквой, не заплатила ей сладкими коржиками: по коржику за каждую отрезанную прядь. Даже сейчас, когда она идет к балдахину, утешают ее эти сахарные коржики, плата за проданные волосы. На ней золотистое свадебное платье. Община решила одевать в это платье всех невест, чтобы не позорить бедных девушек, у которых нет денег на свадебный наряд. Сегодня платье было надето впервые, а потом в нем праздновали все свадьбы в Злочеве. Девушки несли плетеные свечи, освещая путь первой злочевской невесте.
И вот невеста уже стоит под балдахином и теребит бахрому на платье. А жениха все нет. Уже пропел свою песенку свадебный шут, уже музыканты сыграли приветственный марш, а жених не идет. Напрасно шамес и старосты со свечами обыскали всю синагогу, все уголки осмотрели - нет жениха! Наконец нашли: под креслом пророка Ильи спрятался. Выдал его длинный зеленый кафтан. Пришлось учителю выгонять его из-под кресла палкой: "А ну, жених, ступай под балдахин!"
Что было сил упирался мальчик новыми сапожками, не хотел вылезать из-под кресла, пока отец не вытащил его за пейсы.
А друзья смеялись над ним, и показывали язык, и уже распевали сочиненную кем-то песенку:
Все на свадьбу идут,
Все танцуют и поют,
Только Шлоймеле рыдает,
Почему - и сам не знает.
- Я жениться не хочу,
Вот и плачу и кричу!
Как ни упирался жених, отец все-таки притащил его за ухо. А чтобы он не сбежал из-под балдахина, пришлось отцу и учителю стоять у него по сторонам и держать за полы кафтана. Тогда обратил жених свой гнев на невесту, начал толкать ее в бок, пока невеста не угостила его полученными за свои волосы коржиками. Только тогда он согласился жениться…
А пение из новой синагоги летело вдаль, через широкие украинские степи, разнося добрую весть по лесам и полям. И каждое дерево шумело, каждая былинка шелестела в теплой весенней ночи: "Синагогу построили, свадьбу сыграли. Мир и благословение!"
Глава 5
Семья
Нельзя сказать, что молодая семья, Шлойме и Двойра, слишком хорошо жила после свадьбы. И, к стыду Шлоймеле, это была больше его вина. Ему уже почти исполнилось тринадцать, дело шло к бар-мицве, он ходил в хедер, изучал Гемору и чувствовал себя в море Талмуда как рыба в воде. Он уже знал все законы семейной жизни, записанные в брачном договоре, все обязанности жены перед мужем и мужа перед женой. Знал даже, как дать жене развод. И все же Шлоймеле, хоть и заглянул во все закоулки обоих миров, хоть и умел выстроить Вавилонскую башню комментариев, нередко получал в хедере хорошую порку. Учитель мало считался с тем, что Шлоймеле играет важную роль мужа, главы семьи. И муж зачастую вымещал свою обиду на чепчике жены. Сидит молодая жена на пороге корчмы, играет, делает куличики, а муж подходит, срывает с нее чепчик и насыпает в него целую горсть песку:
- Вот тебе, будешь знать, как надо мной смеяться!
- Тебя за это в аду огненными прутьями высекут! - кричит жена.
- Это на тебе грех, ты стоишь с непокрытой головой.
Обиженная женушка отвечает:
- Шлойме глупый, Шлойме злой,
Не хочу жить с тобой.
Идет, идет коза,
Выколет тебе глаза.
Шлойме глупый, Шлойме злой,
Будет Шлоймеле слепой!
Шлойме не хочет этого слышать, поворачивается к ней спиной. А жена закрывает ладошками глаза, чтобы не видеть мужа.
Все это происходит летним вечером в пятницу. Корчма полна народу, Мендл разрывается между мануфактурной лавкой и бочонками с водкой, Юхевед занята приготовлениями к субботе, а дети кричат у дверей. На крики выходит Маруся и, увидав, что Шлойме натворил с чепчиком, начинает его стыдить:
- Ах ты паршивец! Разве можно так с женой? Жену любить надо, а не сыпать ей песок на голову.
- Ха-ха, - отвечает молодой глава семьи и показывает ей язык, - ты, валаамова ослица, - не попадет твоя душа в рай, перейдет в собаку или в кошку. Ты не от праотца Яакова, ты от злодея Эсава.
- Это ты от злодея Эсава, ты сам Эсав! - сердится христианка. - Что наделал, заставил жену стоять с непокрытыми волосами. Разве так можно? Поджарят тебя за это в аду, - заступается Маруся за Двойру.
Тут Шлоймеле вспоминает, что еще не получил свой положенный по пятницам кусок пирога. Он требует:
- Хватит уже! Дай лучше пирога.
- Скажи сперва благословение, тогда получишь, - отвечает казачка.
- Не твое дело! Я-то скажу. Давай сюда!
- Ты ведь злодей Эсав. А вдруг забудешь благословить Господа?
Шлоймеле ничего не остается, как принять это условие, хоть и досадно ему, что его наставляет христианка. Но пирог в руках казачки так вкусно пахнет, что у него слюнки бегут, и он произносит благословение.
За пирогом муж с женой помирились. Вскоре они уже тихо сидели на крыльце, угощая друг друга лакомыми кусочками. Но ягодным пирогом они наслаждались недолго. Из корчмы послышался голос Мендла:
- Шлойме! Шлойме!
На крыльце появилась Маруся:
- Иди, сорванец, отец зовет. Пойдешь, мужикам церковь откроешь.
Войдя в корчму, Шлойме видит: отца обступили крестьяне, и полуголый мужик - босой, в длинной рубахе, с непокрытой головой - держит на руках завернутого в тряпки ребенка и кланяется Мендлу в ноги:
- Отец родной, сжалься, дай ключ от церкви дитя покрестить. Четыре месяца ему, а еще святой водой не побрызгали. Помрет некрещеным, в ад попадет.
- А потом ваши ксендзу расскажут, что я дал ключ без выплаты. С меня кожу сдерут, было уже, когда Ефрем женился. Мало еврей страдает за свою веру, еще за чужую розги терпеть? Нет уж!
- Да чтоб мы все онемели, чтоб у нас языки отсохли, если хоть слово скажем, - просил полуголый мужик, не переставая отвешивать Мендлу поклоны. - Пожалей, отец родной, болен мальчик, помереть может. Попадет к черту в лапы, по ночам приходить будет, отца душить. Смилуйся!
- На, Шлойме, иди, открой мужикам церковь. - Мендл передал сыну ключ, висевший на гвозде вместе с ключами от подвала, где хранилась водка.
- Бог тебя не забудет, отец родной, Бог тебя вознаградит! - Крестьянин поцеловал сапог Мендла и с ребенком на руках направился вслед за Шлойме.
- Пойдем, батюшка, сделай святое дело, еврей ключи дал, - повернулся мужик к русскому попу, сидевшему на скамье у печи.
Но поп не двинулся с места. Широкой спиной подпер печь и остался сидеть, будто прирос к стене.
- Чего ждешь, батюшка? - спросил Мендл.
- Была в церкви капля святого вина, да выпили души православные. Не примет без вина Господь душу в христианскую веру, - ответил поп.
- Чего ж тебе надо?
- Поступи по-христиански, Мендель, не дай пропасть несчастной душе. Пожертвуй для церкви бутылочку вина. - Поп вытащил пустую бутыль из широкого кармана и протянул Мендлу. - Мы люди бедные, а Бог тебе заплатит.
- Что за напасть, опять он за свое! Никак от него не отделаться! Ксендз меня запорет до смерти, а у меня жена, ребенок. Не хочу я вам помогать, знать ничего не знаю. Хочешь ключ от церкви - на тебе ключ, мне он не нужен. Хочешь водки - на водки, на то и корчму держу, чтоб водку продавать. Но почему я помогать должен, зачем мне это? Ничего не знаю и знать не хочу. - Мендл наполнил бутыль и вытолкал попа на улицу.
Шлоймеле открыл попу церковь и отбежал, чтобы не коснуться стены. Он встал подальше, боясь оскверниться церковным пением. Но когда поповский бас все же настиг его на улице, он покрепче зажал уши ладонями, чтобы ничего не слышать, - а то способность учить Тору потеряешь.
Мендл, с узлом белья под мышкой, поджидал сына у дверей корчмы, и они отправились совершать омовение в честь субботы: шамес уже объявил на площади, что миква истоплена.
Домой вернулись очистившиеся, в свежих рубашках с широкими белыми воротниками, закрывавшими плечи. Корчму было не узнать, она преобразилась в тихую, спокойную обитель. Водочные бочонки накрыты, полки с тканями занавешены белыми простынями. Все чисто, убрано, готово к встрече субботы, - будто здесь никогда и не наливали водку, не вели торговлю. Семь кошерных свечей горят в огромном латунном подсвечнике, другие свечи приготовлены для благословения. Четыре халы - одна пара побольше для старшего хозяина, другая поменьше для молодого - лежат на столе с белой скатертью. Рядом два серебряных бокала.
Свекровь и невестка сидят за столом в длинных зеленых шелковых платьях, в новых остроконечных чепцах. Головы повязаны платками, на груди - подаренные мужьями украшения. Двойреле, как подобает молодой скромной жене, во всем подражает свекрови. Маруся, в честь субботы в новом переднике и головном платке, сидит на низенькой табуретке у печи и с гордостью смотрит на молодую хозяйку. Свекровь и невестка поют перед благословением свечей:
Прекрасную песню я сейчас спою,
Я буду петь в ней про радость свою,
Буду славить святую царицу, известную тут.
Субботой эту царицу зовут.
Свой свет на нас Всевышний прольет,
Пусть Он в мой дом царицу пришлет.
Чисто прибран мой дом в честь этой царицы.
Зачем ей на улице ждать и томиться?
Она скиталась целых шесть дней,
А мы в изгнании тоскуем по ней,
Из дома в дом, как голубка, летит царица Суббота,
Мы встречаем ее, оставив дела и заботы.
Когда Шлоймеле, готовый идти с отцом в синагогу, уже держал в руках молитвенник, послышался стук колес, и панская карета, запряженная четверкой лошадей, подкатила к корчме.
- Открывай, еврей, ясновельможный пан Домбровский приехал!
- Ой, ясновельможный пан Домбровский стучит в двери. Не могу, мой господин, суббота уже.
- Еврей, тридцать розог велю тебе всыпать, открывай быстро!
- Не могу, пан помещик, нельзя, мой господин, суббота у евреев.
- Да как ты смеешь, жид? Ясновельможный пан Домбровский желает пропустить стаканчик.
- Нельзя, милостивый пан, не могу, суббота.
- Так выстави кварту водки за дверь, во всем городе ни капли не сыщешь.
- Нельзя, мой господин, жена уже свечи зажгла.
- Проклятые евреи! Когда у них суббота, хоть вся Польша от жажды помирай… - донеслось из-за двери.
Глава 6
В ешиву
Когда Шлойме исполнилось четырнадцать лет, его решили отправить в знаменитую люблинскую ешиву, где учились такие же, как он, молодые мужья. Мендл собирался на ярмарку в Люблин: в этом году там должен был заседать Ваад четырех земель, еврейское правительство, перед которым Мендл впервые хотел выступить как глава общины. У него был очень важный вопрос, дело касалось всего еврейского народа.
Меламед-портной с наперстком и иглой сидел вечерами в корчме Мендла за печкой, шил для Шлойме одежду. Шил он так, как когда-то делали евреи в пустыне, чтобы одежда росла вместе с мальчиком. Он оставлял в складках побольше материи: потом ее можно было выпустить, сделать одежду подлиннее и пошире. Перешил для Шлоймеле зимнюю телогрейку Мендла, для субботы и праздников сшил широкие брюки из черного ситца, пару-тройку льняных рубашек. Портной строго следил, чтобы в ткани не смешивались льняные и шерстяные нити, и закруглял все углы на одежде, чтобы не надо было привязывать цицис. За работой он ни на минуту не прекращал читать псалмы или повторять Мишну.
Про портного говорили, что он один из тридцати шести скрытых праведников, на которых держится мир. Иногда портной на несколько недель пропадал из местечка, блуждал где-то в густых лесах. Бывало, накануне субботы он вдруг приходил в дом еврея-арендатора, чтобы произнести благословение над вином. Или неожиданно появлялся в одинокой еврейской корчме, где лежала роженица, и всю ночь сражался с демонами, пришедшими умертвить ребенка. Говорили, что души праведников навещают портного в лесу и учат с ним тайную Тору. Одежда, которую он шил, спасала от несчастий. Ее надевали на больного, и он выздоравливал, или на роженицу, и роды проходили благополучно.
В доме Мендла на портного смотрели как на святого, и на его работу - как на святую работу. Тишина царила в корчме, когда портной сидел там и шил одежду для Шлоймеле. Никто не сомневался, что эта одежда спасет мальчика от всех бед, защитит его, пока он будет вдали от дома, среди чужих людей.
* * *
В субботу, перед самым отъездом, Шлоймеле сидел в комнате на деревянной скамье и учил Гемору. Родители уже спали. Старая Маруся позвала к себе Двойру, нарядила ее в самое красивое зеленое платье, белую рубашку, остроконечный чепчик, закрывавший уши, и белый вышитый фартук. Затем сунула ей в руки грушу и яблоко и отправила к Шлоймеле. А сама села за дверью и стала смотреть в щелку. Двойреле, увидев мужа, остановилась на пороге, приложила пальчик к губам и скомкала свой белый фартук. Шлоймеле быстро взглянул на нее и продолжал заниматься. Вдруг жена подошла к нему, встала рядом. Шлоймеле закрыл тяжелую книгу.
Долго муж и жена смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Вдруг Двойреле тронула кисть на его длинном талесе:
- Уезжаешь?
- Да! - кивнул Шлоймеле.
- Я не хочу, чтобы ты уезжал.
- Я должен ехать в ешиву, учиться. Раввин велел.
- Когда ты вернешься?
- Когда вырасту. Когда буду знать всю Тору. Девочка помолчала. Потом сказала:
- Я хочу к маме, домой.
- Тебе нельзя к маме. Ты должна остаться здесь. Ты ведь принадлежишь мне по закону Моисея и Израиля.
- Я не принадлежу тебе.
- Помнишь, мы стояли под свадебным балдахином, когда открывали синагогу? Я надел тебе тогда кольцо на палец.
На это Двойреле нечего было возразить.
- Но я все равно хочу домой. Я не останусь тут, - сказала она, наклонив голову.
- Почему?
- Так.
- Почему так?
- Потому что ты уезжаешь.
- А если я что-нибудь тебе привезу, ты останешься?
- Что привезешь?
- А что ты хочешь?
- Золотые туфельки, как у твоей мамы, на высоких каблуках.
- Хорошо, привезу.
- С золотыми застежками?
- Да. А ты не уйдешь домой?
- Не уйду. Я даже плакать не буду.
- Я люблю тебя, - сказал Шлоймеле и погладил ее по голове.
- И я тебя люблю, - отозвалась Двойреле и потянула кисть на талесе.
Они помолчали.
- Хочешь яблоко?
- Да.
Двойра вынула из кармана фартука яблоко и протянула Шлойме.
- Откуда оно у тебя?
- Маруся дала. Тебе яблоко, а мне это. - Девочка вынула из другого кармана грушу.
Они сидели рядом на скамейке, лакомились фруктами.
- На, попробуй грушу, - говорит молодая жена.
- А ты попробуй яблоко, - говорит юный муж.