Роман о малоизвестных страницах славянской истории. В VI–VII веках н. э. славяне боролись против кочевых племен, аварского каганата и Византии за жизненное пространство, за свое будущее.
Содержание:
Часть первая. УТИГУРЫ И КУТРИГУРЫ 1
Часть вторая. ОБРЫ 38
Словарь 104
Дмитрий Алексеевич Мищенко
Лихие лета Ойкумены
Часть первая. УТИГУРЫ И КУТРИГУРЫ
I
Та ночь была поистине летняя: теплая и тихая, с бесконечно высоким и чистым небом над землей, с густо усеянным звездами небом. А еще запахи наполняли степь и распирали грудь неземным соблазном. Ей-богу, только было бы их изобилие, чтобы усладить себя и довольствоваться сладостями земного бытия. Но люди есть люди, им всего мало. Любовались степным привольем и стремились к поднебесной, упивались ароматами, но не говорили: насытились. Одни - в основном молодые - разжигали костры и обзаводились топливом, другие хлопотали у баранины, что жарилась на огне. Вскоре ужин, а ужин в степи, под погожим летним небом - не меньшее удовольствие, чем любование соблазнами. Он собирает в группы всех: и молчунов, и балагуров - тех, что только любят слушать беседу, и тех, кого объединяет оратор своим веселым словом.
Огонь то угасает, то снова разгорается и гонит прочь тьму, добавляет тепла, а тепло побуждает пастухов к выдумкам и делает беседу такой же приятной, как и степные соблазны. Поэтому не умолкает она ни за ужином, ни после ужина. Покой, тишина, свойственная покою, нередко лопаются и уступают место смеху, смех - очередной тишине, а то и слаженной песне. И так до глубокой ночи. Кто-то, набегавшись за день, засыпает раньше, кто-то - самые заядлые, еще беседуют, а кому-то (в большинстве своем это пожилые или совсем пожилые) приходится следить за очагом, так и за лошадьми, пасущихся там где-то поодаль, до самого рассвета. Только на рассвете позволят себе сомкнуть веки и заснуть, как и все, крепким, беспробудным сном.
Спали и тогда, когда в степи подняли тревогу.
- Эй, кутригуры! - гнал кто-то на жеребце из небольшой балки и кричал что было сил. - Беда! На наших лошадей посягнули тати! В погоню скорее! В погоню!
Этого было достаточно, чтобы всполошилась вся степь. Поэтому поскакали гонцы по степи - от стойбища к стойбищу и от очага к очагу. Тревога зовет всех, кто способен держать меч в руках, и собирает в сотни, а сотни - в тысячи. Воины становились на свое место, кметы - на свое, нередко и хан объявлялся между потревоженных.
- Кто видел татей? - спрашивает. - Кто может сказать, куда погнали наших лошадей?
- Видеть не видели, - находятся люди, - а следы ведут к Широкой реке, не иначе как к утигурам.
Те, что поведали это, ведут погоню по следам, и этого уже достаточно хану. Сообщивший о нападении, вздыбливает застоявшегося за ночь жеребца и показывает рукой: там, кутригуры! Там ваш обидчик и ваш супостат!
Лошадь для кутригура все: и живность для рода (и еще какая: дает молоко, дает мясо), и сила, перевозящая тот же род с долины в долину, с выпаса на выпас, и наивернейший побратим ратный в сечах. Что пеший против всадников и кутригур без коня? И от своих отстанет, и чужих не догонит, в ряды мечников не врежется и мечом не поразит супостата, что восседает на коне. Это кто-то там - ромеи, анты могут сражаться и так, и сяк, кутригуры - воины-всадники и только всадники. Потеря коня - это потеря всего, на что надеются в жизни и чем живут в мире. Поэтому и пылает у каждого жгучим гневом сердце, поэтому и стремится каждый найти, настигнуть татей, что посягнули на их состояние.
Гудит под копытами земля, свистит мимо ушей прохладный с ночи воздух, а кутригуры пришпоривают и пришпоривают лошадей, стелется и стелется им под ноги встревоженная степь. Поэтому уверены: тати не могли так быстро бежать, они вот-вот будут настигнуты.
Когда этого не произошло, они не знали, что и думать. Обманчивы были следы или пастухи поздно кинулись? Вероятно, что так: поздно отправились в погоню. Кто замышляет такую, как эта, татьбу на рассвете? Еще вечером, пожалуй, захватили табуны, и погнали на восток. А те, кому поручено пасти, болтали в это время у костра или спали сном праведников.
Что же теперь будет? Как поступит молодой хан? Отец его не испугался бы речной шири, он нашел бы способ переправиться и разыскать кутригурских лошадей в стойбищах утигуров. А этот стоит, смотрит за реку и рассуждает. Неужели так и не отважится?
- Вели, хан, - подсказывают и побуждают подсказкой. - Вели переправиться ночью и выведать, где лошади, какие утигурские стойбища причастны к татьбе. Выведаю - не только свое вернем, ихних тоже прихватим. Хан обернулся, смотрит пристально.
- Думаете?
- Почему нет? Лишь бы знать, кто причастен…
- А я другое мыслю себе: что из этого будет? Утигуры к нам ходят с татьбой, мы - к утигурам. Что это даст нам и - утигурам?
Молчали кметы. И хан молчал. Смотрел по Широкую реку, видно: как он гневается на татей, но не соглашается с советом. Может, передумает еще? Молод он еще, горячий, а от молодого всего можно ожидать.
Но хан не передумал. Велел дать лошадям передышку и возвращаться к своим стойбищам.
Знал, от него ждут заступничества, поэтому не раз и не два ездил после в степь, стреножил жеребца и пускал пастись, а сам расстилал на траве попону, ложился на спину или лицом вниз и искал пути, которые могли бы привести его род к покою и благодати. Нередко вскакивал, словно ужаленный досадой, бродил по степи и снова искал. И день так, и два, и три, пока не наткнулся на ожидаемое и не воспрянул духом, в надежде. Прискакал одним вечером в стойбище, велел собрать малый совет с кметами и сказал на нем им:
- Надо отправиться к утигурам. Не с тысячами, - пояснил, чтобы знали: речь идет не о сечи, - пойду с сотней верных и лучших. Пусть утигуры видят и знают, кто мы.
- Надеешься, это даст что-нибудь? - переспросил кто-то, будучи уверенным: хан едет к Сандилу на переговоры.
- Надеюсь.
Мало было веры в глазах совещающихся. "Молодость, молодость, - говорили они. - Только ей и надо объяснять эту легкомысленность". Однако вслух не противоречили Завергану. Пусть поедет, если так хочет, пусть обожжет своим ожиданиям крылышки.
А хан взял и обжег их унылое недоверие, что засело в помыслах кметов: вернулся через неделю - другую и: объявил всем: берет себе в жены младшую дочь хана Сандилы Каломель. Слышали, высватал среди утигуров жену, а это не какая-то безделица, это видимая уверенность: быть миру и согласию между утигурами и кутригурами, быть благодати! Роднятся ведь, а родные должны жить между собой так, как и положено родичам. Тем более, что на то есть и другие резоны.
Всякий знает: утигуры - кровники кутригурам. Были времена, когда одним стойбищем жили, вместе в походы ходили и добывали в ратных схватках победу за победой. С тех пор, как не поладили между собой ханы-братья и поделились на два рода-племени, так их пути и разошлись. Умыкают друг у друга девиц, идут в стойбища татями и похищают лошадей, порой - и овец, стада коров. А где татьба или насильное умыкание - там злоба, где злоба - там и месть. Так и дошло между кровными когда-то племенами до настоящей битвы, постыдного гвалта и плена.
Хан Заверган, видно, хочет положить этому конец. Совсем недавно стал на место отца своего - вожака кутригуров - да и годами слишком молод, а как мудро рассудил: не местью-злобой отвечает Сандилу за татьбу - сватовством и тем возвысил себя в глазах всех. Ибо все-таки это хорошая примета. Она удостоверяет и заверяет: из него будет мудрый хан, а их с таким ханом ожидает заветное - мир и согласие, мир и благодать.
Пусть помогает ему Небо в браке желанном, и им, кутригурам, в мероприятиях этих, на добро и благополучие нацеленных. Если случится так, как хотят, гляди, остановятся уже и не будут дальше кочевать, под меч и петлю неопределенных соседей. Ибо куда действительно идти, на что полагаться, когда дошли до края? Были обладателями земель на Дону - и ушли с Дона, были на северных и южных берегах Меотиды - и снова ушли. Сейчас они переживают не лучшие времена. С востока давят на утигуров обры, а утигуры - на них, кутригуров, в северной стороне давно и твердо уселись анты, на закат, чуть ли не до моря - снова анты, за антами сидят ромеи и склавины. Кто пустит в эти земли, если там есть свой народ? Нужно искать союза с утигурами, тогда и обры не будут сметь быть такими, как есть сейчас, и анты признают их достойными внимания и уважения соседей.
Ханского стойбища не узнать сейчас. По одну сторону широкого, хорошо утоптанного за эти дни двора, стоят выстланные красочными коврами, обитые изнутри белым войлоком фургоны-повозки - и со второй - тоже. Это дома для гостей, которые привезут хану избранницу сердца. За десять-пятнадцать шагов от повозок - тоже по одну и другую сторону - празднично застеленные и заставленные блюдами и вином столы. Они опять же для гостей и тех кутригуров, которые являются ближайшими родичами и кметями-друзьями князю. Сам же двор в стойбище, особенно около, прилегающего к стойбищу, - для всех остальных, званных и незваных, пришедших погулять на свадьбе ханской избранницы, и для тех, которые хотят всего лишь взглянуть на избранницу. В глубине двора, ближе к Онгул-реке и тех просторов, которые открываются за рекой, возвышается над всем стойбищем ханский шатер, ярко-розовый, большой и величественный. Это и есть дом, куда хан поведет по гульбищу свою жену.
Челядь и рабы, что снуют между столами, стараются сделать все, что положено делать им до появления гостей. А бубны, сопели, рожки умолкают постепенно, и кутригуры собираются и собираются на место перед стойбищем, где восседают на возвышении, поднаторевшие на проделки потешники, и куда зовут их бодрящие звуки музыки. Кто-то из молодцов чувствует себя бессильным перед призывом-искушением, подходит к девицам, толпящимся особняком, и поощряет какую-то из них танцевать. Его смелость становится толчком для других, и освободившийся перед потешниками круг довольно быстро заполнился теми молодыми побегами кутригурских родов, для которых свадьба хана с молодой ханшой - хорошая возможность потешить себя, и всех, кому хочется веселья.
Песня для кутригуров - так себе, чтобы будила задор и воспевала собой ретивость тела. Больше огня вкладывают они в пляс, такой слаженный и до сладко щемящей боли пригожий кутригурский танец, которым славится их род, который доныне остается, чуть ли не самым достойным великолепием рода. Они так чинно идут по кругу и манят улыбками, и поглядываниями глаз, и манерным изгибанием тонкого стана празднично одетых девиц и какими предано благосклонными, готовыми на все, чувствуют себя перед ними отроки. Объявится здесь супостат - и они ни на минуту не заколеблются, ни перед кем и ни перед чем не остановятся. Грудью встанут на защиту, отвагой сердца заслонят деву от беды-напасти. Как и закрывали уже не раз. Если не в прошлом, то в позапрошлом лете, то в одной, то в другой схватке-сечи. Но почему-то так складывается, что род их постоянно должен защищаться от других родов. Как и сами они в своем роде. А кто защитит их, если оплошают и не защитятся? Для этого и объединяются в род, чтобы он размножался и умножал свои надежды на защиту. Небо свидетель, для этого и объединяются!
Один танец уступает место другому, а другой - еще другому. Меняются отроки и отроковицы в кругу, как меняется и сам круг. А народ толпится и толпится около музыкантов. Да и по другую сторону въезда в ханское стойбище, обозначенное свежеуложенными стогами из сухого бурьяна и хвороста, хватало народа, - там собирались преимущественно пожилые кутригуры. Старшие из них, вернее, старейшие, намаявшись, в ожидании, отходили в сторону и садились отдохнуть и перекинуться словом.
- Пора бы уже быть хану со своей утигуркой, - замечает или сетует кто-то.
- Будем терпеливы, - успокаивают его. - Богатую невесту долго ждут.
- Думаете, богата?
- А то нет? Не табунщицу же берет Заверган - ханскую дочь.
Беседа сокращает время и все же не так быстро, как хотелось бы. Но всему приходит конец, наступил он и этому ожиданию. В поздний послеобеденный час выскочил на ближайшее от стойбища возвышение всадник и этим оповестил всех: хан приближается уже, скоро будет. Стихли сразу бубны, рожки и сопели, застыли и танцоры в цепи. Зато оживились стойбищане, особенно те, на ком лежала обязанность встретить хана и его невесту. Одни пошли скорей к очагам, над которыми варились кушанья, выхватили оттуда надежно горящие головешки и стали с ними наготове: как только хан приблизится к стойбищу и возьмет под свое укрытие невесту, должны зажечь по одну и другую рук нагроможденные кучи сухого бурьяна и хвороста, другие становились при въезде в стойбище и готовились встретить должным образом ту, что отныне должна войти в Заверганов род и стать огнищанкою в его роде. Подошли ближе к въезду и трубачи, всем интересно. Как же, хочется увидеть вблизи будущей ханшу, воочию убедиться: достойна ли она их хана.
А всадники близко. Вот-вот подъедет и оповестит: радуйтесь, кутригуры, свадьба начинается. Ибо без этих предупреждений видели: обоз с ханом и его избранницей перевалил через возвышение, уже теперь недолго ждать того зрелища, ради которого собрались.
Хан ехал впереди, в сопровождении воинов и кметов своих, его избранница - вероятно, в одной из многочисленных повозок, что ехали вслед за всадниками. Когда приблизились к крайнему из очагов, торжественно затрубили трубы. Заверган сошел с жеребца и направился к переднему экипажу, в котором женщины хлопотали уже около его невесты. Подождал, пока поправят на ней наряд, всех утихомирил словом, и потом сказал всем, а прежде всего Каломеле:
- Пусть невесту мою не смущает, что мы пойдем между огней, - он кивнул на костры, которые разгорались и уже сильно полыхали. - Я буду рядом.
- Такие, как наша Каломелка, - вступилась старшая из сестер, - огонь не страшит. Она у нас непорочна.
Девушка ничего не сказала на это. Молча, потупила, смущенная улыбкой хана, глаза, молча пошла, когда хан взял ее за руку и повелел идти.
Сестра сказала правду: ей нечего бояться огня, охранника рода Завергана. Всем и каждому может поклясться: ничего плохого не помышляет против этого рода. Раз так случилось, что хан выбрал ее, то отец повелел быть с ханом, она будет в жилище, которое он назовет их домом и не причинит ничего порочного или зловещего. Идет неохотно - это правда, наперекор сердцу - это так, но когда уже должна идти, то идти такой, как мать родила. Поэтому прочь пошли страхи, негоже думать о них и брать на заметку, Небом клянусь: негоже! Вот только успокоить себя не в силах. Ибо такое может произойти: она сама не ведает, что принесет в жилище Завергана. Она ведь дочь чужого рода и чужих обычаев. Что если думает о себе одно, а на самом деле является другой? Огонь, как охранник дома хана, увидит это и не упустит такого, духи рода хана встанут против воли самого хана и прежде против нее. А станут - сожгут.
Почему-то подумалось в последний момент: возврата нет, и возврата уже не будет. Единственная надежда на того, кто здесь является властелином, а значит и повелителем. Поэтому ничего не остается, как льнуть к нему и искать защиты.
Из боязни и неуверенности она не видела, как встречают ее собравшиеся по одну и по другую сторону огненного пути люди. Знала: он, ибо заметила его еще тогда, когда приближалась к стойбищу, уверена была, поедает ее глазами, а убедиться, что так и есть, не может: все и всех заслоняет огонь и страх перед огнем. Он так полыхает и он тянется к телу, и норовит лизнуть ее своим горячим языком и без того разгоряченное тело. Если не ошибается, это уже второе огненное кольцо миновали. А сколько их еще впереди, не смогла посчитать, ослепленная людом, что рябит в глазах, торжествами, которые приближались. Теперь и подавно не может. Ни воли, ни силы в теле, ни памяти какой-то. Если бы не хан и не его сильная рука, вероятно, упала бы тут, между огней, а то и пошла бы, затуманенная безволием, на огонь.
Еще громче затрубили в рога, слышно, как кричит безмолвный до сих пор народ. Чему он радуется? Ею, ее красоте? А так. Взгляды всех и всякого прикованы к ней, улыбки, здравицы посылаются ей. И хан Заверган, не знамо как, доволен. Клонит ее, свою невесту, к себе и успокаивает:
- Не бойся теперь. Ты прошла сквозь огонь, тебя полюбили духи нашего рода, а значит, полюбил и род. Будь свободной среди свободных и достойной среди достойных. Ты отныне жена хана, и поэтому властительницей кутригуров.
Землю давно затопила тьма, а пришедшие к хану на свадьбу, знай трапезничают у костра, и прибегают к шалостям, и хохочут, довольные собой. Каломель держалась, сколько могла. Сидела за столом и созерцала эти шалости. Когда они надоели с ними, а ночь сморила и сморила до предела, позвала сестру и шепнула ей:
- Я совсем выбилась из сил. Скажи хану, чтобы позволил уже пойти в палатку.
Заверган не возражал. Он был хмельной и менее всего обращал внимания на свою избранницу. Больше был с родичами и друзьями своими. Однако, когда Каломель начала выходить из-за стола, позвал ее сестру и что-то тайно сказал.
Какая из женщин - даже если она совсем еще молодая - воздержится, чтобы не поинтересоваться, что скрывает от нее муж. Не была исключением и Каломель. Сестра улыбнулась на это и ответила шуткой-отговоркой:
- Сама не пойму. Так дорожит тобой Заверган или такой неуверенный в своих друзьях. Велел тебя беречь, чтобы не украли.
В палатке она сняла с сестры наряд, отвела в сторону и сделала омовение. Уже потом, после омовения, подала ей тунику из тонкой ромейской ткани и велела отдыхать от изнурительного пути.
- Я буду с тобой, газелька, - сказала обнадежено и поцеловала Каломель - точно так, как делала это мать, желая своему ребенку спокойной ночи.
- И тогда, когда он придет? - подала встревоженный голос Каломель.
- Да нет, только до того, как придет. После оставлю тебя с ним.
А так, рано или поздно покину тебя с ним. И сестра, и мужи, сопровождавшие ее к кутригурам, и даже прислуга - все сядут завтра-послезавтра на жеребцов или в повозки и отправятся за Широкую реку, в родные стойбища, к своим кровным. Только она, Каломель, никуда не поедет, останется в Кутригурах, на ласку или гнев хана Завергана. Как будет ей здесь, в чужой земле, среди чужих людей? Хорошо, если так, как обещает хан, а если нет? Ни отца, ни матери, даже советы или утешения их отсюда уже не докличутся. Мать, отец, они так безнадежно далеко от нее, где-то за Широкой рекой. Единственное, что остается, - уповать на доброту тех, кто, как говорит хан, принял ее в свой род и принял благосклонно. Да и сам он словно привязан к ней. Почему же тогда такой холод идет по телу, когда вспоминает, что должна принадлежать ему? Не принимает его сердцем, жаждет другого? Впрочем, кого она может жаждать в свои шестнадцать лет? Кроме подруг-сверстниц, матери-советчицы и безграничной степи, которые заполнили думы и сердце перезвоном тырсы, никого и ничего не знала. Не иначе, как чужой он ей, хан Заверган, не принимает она его сердцем. Как же жить она будет, если не примет? Погубит же себя, ей-богу, погубит!