– Тогда повернем обратно. Мне нужно в ту сторону. Разрешите вас взять под руку. Так будет лучше и меньше подозрений.
– Да, да, пожалуйста.
Кибальчич взял Лизу под руку, и они направились в сторону Каменного моста. Этот мост Кибальчичу нужно было осмотреть особенно тщательно. Вчера Желябов под большим секретом сообщил ему, что здесь намечено новое покушение на царя. Эта тайна была известна лишь трем членам распорядительной комиссии. Кибальчич должен был определить, возможен ли взрыв моста из-под воды, и рассчитать, сколько потребуется динамита.
Встреча с Лизой обрадовала и взволновала Кибальчича, но он ни на минуту не забывал о важном задании.
Разговаривая с Лизой, Кибальчич внимательно осматривал мост, определял толщину арки и расстояние до воды. Из поля его зрения не ускальзывали ни городовые, стоявшие на своих постах, ни шпики, прогуливавшиеся по обеим сторонам канала.
Опираясь на руку Кибальчича, Лиза постепенно успокоилась. Тревога в ее душе сменилась радостью.
Лиза не замечала, что мысли Кибальчича сосредоточены на другом. Да это и нельзя было заметить. Кибальчич был внимателен, чуток, а между тем его мозг словно фотографировал устои и арку моста.
"Влюбленная парочка", не вызвав пи малейшего подозрения охраны, прошла на мост, постояла, облокотясь на перила, полюбовалась видом города и канала и потом благополучно затерялась в тихих переулках.
– Слава богу, мы миновали опасное место, – сказал Кибальчич, – извините, что мне пришлось взять вас под руку, Лиза.
– Ну что вы, что вы… Я так рада… что встретила вас… что все хорошо. Я думала, мне показалось тогда…
– А мне, Лиза, так жаль этого юношу, что я бы согласился оказаться на его месте…
– Нет, не говорите, все это ужасно. – Лиза зябко поежилась.
– Вам холодно? Ветер пронизывающий. Вы где живете?
– Да уж близко. Направо за углом третий дом.
– Я вас провожу.
Они свернули за угол и остановились у серого дома со львами у подъезда.
– Вот здесь на третьем этаже, шестая квартира, – указала Лиза. – Может, зайдете, Николай?
– Благодарю вас, сейчас не могу. Может быть, после с Сергеем… Он бывает у вас?
– Почти каждый день. Он был бы рад увидеть вас… Что ему передать?
– Если все будет хорошо – на пасхе зайду… как-нибудь вечером…
Лиза подала руку:
– Очень жаль, так быстро… прощайте. Я так рада, что вы… что мы встретились.
– Спасибо, я тоже… Я тоже вспоминал о вас. Вы смелая и очень славная барышня.
Кибальчич взглянул с благодарностью в блестящие от радостных слез глаза Лизы.
3
Ранней весной восьмидесятого года, когда западные газеты еще продолжали обсуждать взрыв в Зимнем, в Одессе началась подготовка нового покушения на царя.
Вместе с Софьей Перовской – небольшой, худенькой, миловидной, – приехал рослый и сильный мужчина – агент Исполнительного комитета Николай Саблин. Он должен был выполнять все тяжелые работы по подготовке взрыва.
Они приехали уже с готовым планом покушения, утвержденным Исполнительным комитетом. Этот план состоял в том, чтобы выбрать одну из улиц, по которой царь поедет с вокзала на пристань, устроить подкоп под мостовую и заложить мину.
Приезжих встретила представитель Исполнительного комитета в Одессе – смуглая, красивая южанка Вера Фигнер и приютила у себя, как гостей.
Узнав, каким маршрутом поедет царь по городу, они избрали для покушения Итальянскую улицу и сняли там для бакалейной лавки небольшое помещение в нижнем этаже. Рядом отремонтировали небольшую квартирку. В этой квартирке и поселились, под видом хозяев, как муж и жена, Перовская и Саблин.
Подкоп решено было делать посредством большого бурава, который удалось заказать в Одессе. Помощником Саблина был приглашен рабочий Меркулов, здоровый краснощекий парень, которого хорошо знали Фигнер и Желябов.
Работа велась по ночам. Почва оказалась глинистая, тяжелая. Подкоп подвигался медленно. Скоро из Петербурга приехали Исаев и Якимова, Они привезли динамит, запалы и другие приспособления для взрыва и стали помогать Саблину и Меркулову.
К концу апреля бурав пробился под камни мостовой. Казалось, это была победа. Но лаз оказался слишком узок, чтобы заложить динамит. Саблин с Меркуловым взялись за лопаты, а Исаев готовил взрывчатку.
Ночь под воскресенье была черной, гнетущей. Город окутали хмурые тучи – разразилась первая весенняя гроза.
Якимова, жившая с Исаевым под видом жены, промазывала банки с динамитом смолой и обклеивала плотной бумагой, чтобы не просочилась вода. Исаев приготовлял запал. Вдруг сверкнула молния и ударил гром. В тот же миг вспышка осветила комнату и раздался взрыв.
– Что, что случилось? – бросилась Якимова к Исаеву.
Тот стоял бледный, подняв окровавленную руку.
– Ах, боже мой! Да ведь тебе же оторвало пальцы.
– Тише, Аннушка. Тише! Давай скорее бинт и вату. Хорошо, если этот взрыв примут за гром, иначе все погибло!
Пока Якимова доставала из саквояжа бинт, вату, йод, Исаев до боли скрутил раненую руку жгутом, чтоб остановить кровь. Он когда-то учился в медико-хирургической академии и знал, что следует делать. С помощью Якимовой он забинтовал руку и лег в постель, а Аннушка, несмотря на грозу, побежала к Вере Фигнер, у которой, как она знала, был знакомый доктор.
Убедившись, что взрыв не вызвал никаких подозрений у соседей (очевидно, его приняли за гром), Вера Фигнер приехала за Исаевым и перевезла его в больницу, к знакомому врачу. Работы по подкопу продолжались.
Но в мае пришла шифрованная телеграмма от Желябова, требующая прекратить работы. Отъезд Александра II в Ливадию откладывался до конца лета.
4
Оставшись в конспиративной квартире один, Кибальчич наконец получил возможность целиком отдаться изобретению метательного снаряда, о котором всякий раз напоминал Желябов.
Идея создания метательного снаряда (самовзрывающейся бомбы) созрела у него еще до отъезда Исаева. Кибальчич рассказал другу о своем замысле, и тот, поразмыслив, отозвался весьма одобрительно:
– Я согласен с тобой, Николай. Бомба должна быть начинена гремучим студнем, так как он обладает огромной взрывной силой и при добавлении камфары безопасен в обращении. Согласен, что в капсуле лучше использовать гремучую ртуть. Но я решительно не вижу путей к созданию безотказного взрывателя. На одну детонацию при ударе рассчитывать нельзя. Ты должен найти какой-то оригинальный и более надежный способ. Хорошо бы добиться самовоспламенения.
– Ты прав, Гриша. Я с этого и решил начать. Бомба будет взрываться от самовоспламенения.
Снова прочитал Кибальчич десятки русских, французских, немецких и английских книг, проделал много опытов, пока не нашел самого простого и верного способа. Смесь из бертолетовой соли, антимония и сахара вспыхивала от одной капли серной кислоты.
Теперь оставалось создать быстро горящий стопин и разработать конструкцию самого снаряда.
Думалось Кибальчичу лучше при ходьбе, в комнатах было мало места, и он предпочитал улицу. Вот и сегодня, просидев несколько часов в мастерской над испытанием разных горючих смесей, он оделся и вышел.
Стояли первые дни мая. Зелень уже распустилась, но было зябко, с моря дул резкий ветер. В небе вихрились клочковатые дождевые тучи, навевая тоску. Но когда в синем просвете появлялось веселое весеннее солнце, сразу становилось тепло и радостно, и ветер уже не холодил, а приятно ласкал.
"Может, прояснится еще", – подумал Кибальчич и направился в Летний сад.
Навстречу, обогнав двух почтенных господ с тросточками, в черном пальто, без шляпы, широко шагал Желябов.
Кибальчич заторопился, обрадованно протянул руку:
– Что, есть новости, Андрей?
– Да, свернем куда-нибудь.
Они зашли в переулок. Желябов взял Кибальчича под руку и тихо заговорил:
– Одесское дело пришлось прекратить. Царица при смерти, и из-за этого Александр отменил поездку в Ливадию.
– Что же делать теперь?
– Как со снарядами? – поглощенный своими мыслями, спросил Желябов.
– Кажется, решение я нашел, но нужна еще большая работа.
– Значит, надо готовить взрыв моста, – твердо сказал Желябов. – На той неделе тиран переезжает в Царское Село. А на вокзал он ездит всегда через Каменный мост.
– Но ведь большую часть динамита отвезли в Одессу.
– Сколько осталось?
– Пуда два будет.
– А там четыре?
– Да. Всего сделали шесть пудов, как я и рассчитывал.
– Завтра я вызову наших телеграммой. Исаев уже выписался из больницы. Ему оторвало взрывом три пальца, но все же рука действует. Пока они едут, готовь провода, запалы, электрические батареи, а мы с Михайловым достанем каучуковые мешки для динамита.
– Хорошо бы, Андрей, еще раз проверить расчеты. Может, шести пудов окажется мало?
– Согласен. Что требуется от меня?
– Надо уточнить ширину пролета моста и измерить глубину канала,
– Это пустяки. Вечерком с кем-нибудь проедем на лодке и все сделаем.
Устройство снаряда вырисовывалось все отчетливей. Кибальчич надеялся через несколько дней сделать пробную модель, чтоб показать Желябову.
Вскоре установилась теплая весенняя погода. Кибальчич с утра работал в мастерской, а после обеда ездил на Елагин остров.
Успокаивающая тишина леса, пахучие запахи листвы, хвои, цветов, трели птиц отвлекали от суровых раздумий и грозных дел. Кибальчич любил уходить подальше в лес и там сидел часами. И сегодня тоже, отыскав в лесу на берегу заводи старый пень, Кибальчич присел отдохнуть. Было тихо, безветренно. Могучие сосны дремали, отражаясь в сонной воде. Слышалось лишь, как серебристо перекликались малиновки да стрекотали кузнечики.
Кибальчич посмотрел в темную зелень воды и вдруг увидел серые, манящие глаза с пушистыми ресницами.
"Лиза! Опять Лиза!" – прошептал он, но изображение словно растаяло… Много раз Лиза являлась ему во сне, а иногда вдруг вставала перед глазами во время раздумий.
"Что такое, уж не влюбился ли я? – спросил себя Кибальчич. – Я не имею права думать о ней. Лиза невеста моего друга… Да и можно ли мне? Нет, нет!" Кибальчич встал и направился домой, где ждала его вечерняя работа. Надо было перевести с английского две статьи для журнала.
Вернулся домой он уже поздним вечером, однако было совсем светло – начинались белые ночи. Он распахнул окно и, не зажигая лампы, сел за работу. Быстро с листа перевел обе статьи и, встав, подошел к окну, вдыхая ночную прохладу, потянулся, раскинув руки. В теле ощущалась пружинистость и легкость. За окном была тихая белая ночь. Она манила, звала на набережную Невы. Но разгуливать по ночам было небезопасно… А спать не хотелось.
Кибальчич присел, задумался, и вдруг его осенило: "Знаю, знаю, знаю, как поступить с кислотой! Ее нужно поместить не в бутылочки, а в тоненькие пробирки, расположенные перпендикулярно друг к другу, с жестко закрепленными концами. А чтобы они разбивались при ударе – снабдить свинцовыми грузиками…"
Кибальчич подошел к столу и стал делать набросок. С этой ночи началась вдохновенная работа…
Глава пятая
1
Император переселился в Царское Село 10 мая, в субботу. В этот же день приехала княгиня Долгорукая с детьми и многочисленной прислугой. Ей отвели роскошные апартаменты царицы. Сама же царица, более других нуждавшаяся в свежем воздухе, всеми покинутая, осталась доживать последние дни в Зимнем. Так было угодно его величеству.
Старый Царскосельский дворец, обставленный с пышностью екатерининских времен, был полон сановников, светских генералов и старых слуг, но дышал затхлостью, казался нежилым.
Екатерина, немного пополневшая за зиму, но все еще изящная и красивая, всякий раз с утра увлеченно занималась своими туалетами, чтобы за завтраком предстать перед монархом свежей и цветущей. Но уже который день государь присылал извинительные записки, прося завтракать без него. Каждое утро в Царское Село приезжали великие князья, министры, знатные иностранцы. Александру приходилось приглашать важных гостей к завтраку и обеду, а его возлюбленная вынуждена была довольствоваться обществом детей и их воспитателей. Это ее тяготило.
Раньше, в первые годы их любви, когда Екатерина была фрейлиной императрицы, все выглядело иначе. Юная красавица блистала в роскошных туалетах и была украшением величественных балов, самого богатого в Европе царского двора.
Она была счастлива и в небольшом петербургском особняке, куда запросто заезжал повелитель. Там у нее нередко бывали гости. Она, как царица, принимала влиятельных финансовых воротил, могущественных промышленников и железнодорожных откупщиков. Все они приезжали с богатыми дарами, умоляя замолвить словечко перед его величеством…
Потом, когда начались покушения, ее "заперли" в Зимнем. И наконец она здесь одна, совсем одна…
Екатерина, кутаясь в соболий палантин, подошла к высокому окну. Под густой кроной старой липы, дымя в рукава, зябко жались два переодетых жандарма.
Дождь только кончился. У самого окна, на черных, намокших, еще голых ветвях столетнего дуба висели прозрачные одинокие капли.
Екатерина поежилась и, высвободив из-под палантина белую холеную руку, стала перебирать нитку жемчуга на шее.
"Ужасно, я как в тюрьме. Всюду солдаты, полицейские, городовые, жандармы, шпионы. Даже в сад выйти нельзя… А во дворце чужие холодные лица. И все ненавидят меня. Все, даже лакеи…"
За окном сверкнула молния, сердито зарокотал гром. Екатерина отошла к камину, села в золоченое кресло, поставила ноги на коврик из леопардовой шкуры.
"Сегодня не пришел ни к завтраку, ни к обеду. Значит, только ночью… Так можно умереть с тоски…"
Вдруг дверь приоткрылась, и в будуар вошел Александр.
– Ну что, моя радость? Вижу, ты изволишь сердиться? Прости! Прости! Прости! – Он подошел, поцеловал ее в щеку и сел рядом. – Устал сегодня. Выслушал три доклада сразу. А потом еще пришлось совещаться по китайским делам…
– А обо мне, наверное, и не вспомнил?
– Напротив, я только и думал о тебе, моя радость. Последнее время мне страшно надоедают все эти церемонии.
– Так почему же я все время одна? Ведь я же молодая женщина…
– Да, да, и еще такая красивая! – ласково говорил Александр, целуя ее руки. – Винюсь, винюсь, моя радость. Больше этого не будет! Может быть, позвать музыкантов?
– Нет, я уже музицировала сегодня.
– Так что же?
– Право, не знаю… Меня гложет тоска. Тянет в Петербург, к людям. Сегодня читала французские газеты. Так восторженно пишут о выставке Верещагина, а я не видела ни одной картины.
– Как, разве я не приглашал тебя в Зимний? Ах да, конечно же нет… Какой стал рассеянный… Впрочем, ничего хорошего. Наоборот, много мерзкого и даже оскорбительного для меня. Этот Верещагин имеет способность во всем видеть только плохое.
– Но парижане в восторге. Я бы очень хотела…
– Что ж, если угодно, я прикажу… картины доставят прямо сюда.
– Правда? – обрадованно воскликнула Екатерина; и ее большие, миндалевидные и пугливые глаза лучисто заблестели. Она привстала и обняла дряблую шею императора…
Через три дня Александр завтракал в покоях княгини. Допив чашечку ароматного кофе, он поднялся довольный и, лихо, по-гусарски подкрутив усы, улыбнулся:
– Ну-с, Катенька, я выполнил свое обещание. Картины уже развешаны во дворце. Идем, – и, подтянувшись, подставил ей руку.
Картины были выставлены в большом зале царскосельского арсенала, где уже дожидались граф Адлерберг и Лорис-Меликов.
– Ну-с, что за картины вы привезли, граф? – спросил Александр, когда оба почтительно поздоровались с княгиней.
– Тут главным образом полотна о Турецкой войне, но также индийские и некоторые другие.
– Отлично. Начнем осмотр. Вас, граф, – кивнул царь Адлербергу, – как знатока живописи, прошу быть нашим гидом, а Михаила Тариеловича, как героя Карса и Эрзерума, – консультантом по военным событиям.
Оба почтительно поклонились. Екатерина Долгорукая, польщенная такой честью, горделиво выступила вперед, и вся группа медленно стала проходить по залу, останавливаясь у каждой картины.
Рассматривая индийские этюды, царь в душе дивился мастерству художника, однако молчал. Но когда остановились у величественного "Тадж-Махала", он воскликнул:
– А ведь недурно! Право недурно! Что вы скажете, господа?
– Царственная картина! – восторженно прошептал Адлерберг.
– Да-с, величественно! – подтвердил Лорис-Меликов.
– Поразительно! – вздохнула Екатерина. – Интересно бы там побывать.
– Вон как! – улыбнулся Александр. – А что ж, пожалуй, такое путешествие заманчиво. Вы бы не хотели, господа, проехаться в Индию?
– С пребольшим удовольствием, ваше величество…
Пока осматривали индийские и туркестанские картины, Александр был в отличном настроении, улыбался, шутил. Но как только подошли к полотнам о русско-турецкой войне, он нахмурился. "Транспорт раненых", "Перевязочный пункт", "Панихида по убитым" – это жестокая правда о войне.
А вот леденящая душу картина-триптих "Часовой на Шипке". Метет пурга, но упрямо стоит на посту солдат в башлыке, сжимая ружье… Пурга жестока – солдат одинок. Вот он скрючился, засунул руки в рукава, нахлобучил башлык, но все еще держит ружье. Пурга сатанеет. Солдат уже замерз, его замело. Только верх башлыка и штык торчат из сугроба.
– Страшно! – княгиня отворачивается.
– Было и такое… – подтвердил Лорис-Меликов.
– А в Париже под этой картиной появилась кощунственная подпись, – заметил Адлерберг, – "На Шипке все спокойно!"
Все вспомнили, как в войну под таким заголовком печатались донесения с фронта. Александр еще больше насупился и отошел к другой картине. "Шипка-Шейново": на переднем плане, на снегу лежали убитые. А вдалеке перед строем победителей, кидающих вверх шапки, скакала группа командиров со знаменем. Впереди на белом коне – генерал Скобелев.
– Были всякие случаи – на то война! – сказал, подходя, Лорис-Меликов. – Главное – мы победили. И вот тому доказательство.
Царь, не любивший Скобелева, поморщился и отошел к картине, где был изображен он, вместе с братом Николаем Николаевичем – главнокомандующим русской армией. Под картиной была надпись: "Под Плевной".
В правом верхнем углу, на горке, была изображена группа военных в парадных мундирах. Впереди, на раскладных стульчиках, расположились царь и великий князь Николай Николаевич.
Вдалеке в дыму и разрывах клокотала кровопролитная битва.
– Ты извини, Катюша, но я не могу смотреть на это спокойно. Там внизу льется кровь подданных, а мы с братом сидим, как посторонние наблюдатели.
– А в Париже, ваше величество, – поддакнул Адлерберг, – под картиной была издевательская подпись "Именины царя".
Долгорукая вспомнила, что третья, самая кровопролитная, битва под Плевной была в день именин Александра 30 августа 1878 года. Вспомнилось ей полученное анонимное письмо со стихами: