Два пассажира, с тарелками, с какой-то бутылкой и стаканами, пошли к дальнему столику, где тихо и невидно ютился человек в картузе, сели почти рядом с ним.
Одеты оба незаметно; так незаметно, что видишь их - словно и не видишь. Есть одежда, - в ней как в шапке-невидимке. Не всякому и не сразу дается эта шапка-невидимка. Без долгих стараний ее не добудешь.
Бородатый человек, однако, заметил обоих. Удивился про себя. Он ждал одного; другого, - высокого, сутулого, с длинными сильными руками, - даже и не знал.
А потому, не глядя в сторону соседей, принялся пока допивать свое пиво.
Ближайшие столики были свободны. Там, к буфету, - еще сидят, едят, говорят невнятно: тихое жужжанье ползет по вокзалу.
- Не угодно ли нашего испробовать? - сказал бородачу ближайший из его новых соседей. - Хорошее питье. Здешнее. Не без крепости, однако ничего.
Тот поглядел из-под бровей.
- Можно и здешнего.
- Я стакан принесу да, кстати, еще бутылочку, - сказал длиннорукий и пошел к буфету.
Бородач поглядел на другого, на того, кого знал и ждал, и произнес:
- Письмо.
- Ага. Очень хорошо. Вы не беспокойтесь, Сергей Сергеевич. Это мой товарищ, Юс.
- Он что же, знает?
- По этому нашему делу? Да так. Что надлежит.
Сергей Сергеевич помолчал.
- А я уж рукой было махнул, - сказал он раздумчиво. - Второй день по вокзалам. Уж боялся, как бы с хвостом не очутиться. Да нет, не заметно. В лицо они меня никто не знает.
- Не видать, - подтвердил весело Михаил. - Вчера было мне туда не попасть. А нынче вот счастливо.
Говорили не тихо, не громко. Обыкновенно. Слушать было некому.
Незаметным движением Сергей Сергеевич положил на стол около тарелок небольшой синеватый конверт и отвернулся, доедая охолодевшие макароны. Так же незаметно и быстро Михаил распечатал конверт и пробежал крупно исписанный листок, не снимая его со стола.
Потом взглянул на Сергея Сергеевича, еще раз проглядел письмо и спрятал.
- Он сам вам привез?
- Нет… Она. Просила на словах передать, если можно будет…
- Что?
- Да вот, что он очень хотел… свиданья, что сам первый даже заговорил… но потом отдумал. Не может, уезжает. И за вас беспокоится. Оно, правда, по вокзалам-то вам с ним путаться - куда же? За ним бы уж теперь семь хвостов волочилось, поезди он, как я. Привез бы вам угощение.
- Пожалуй. Больше ничего она не говорила?
- Говорила, что будто бы очень он жалел, что важное дело у него к вам, про которое в письме не напишешь. Какое - говорит, не знаю. Вот, однако, дал письмо.
Михаил кивнул головой.
- Да. Да. Хорошо. Так, значит, и будет.
- Ответ?
- Ответ на словах: да, хорошо. Это ей завтра же скажите, чтоб она ему передала. Я и написать это могу ей.
- Не надо. Не забуду. Ну их, не ровен час, у них в Белоострове. "Хорошо" - ну и ладно.
- Так ей скажите еще… ей, собственно… ну, что вот видели меня, что я… что мы с ней увидимся, я верю.
- Да уж скажу. Как не увидеться! Переходят времена у человека.
- Хорошо, хорошо… А давайте-ка выпьем лучше! Вон Юс несет и стаканчик, и все прочее! Переходят времена, а наше еще не перешло. Много его перед нами! Пожалуй, минут сорок, а то и час.
Подошел Юс и сел.
- В городе не остаться ли мне? - спросил он Михаила. - Или ты останься.
- Зачем? Пустяки! Проводим его степенство, и со следующим айда вместе. Девицы здесь, слава Богу, такие нелюбезные, что ни малейского внимания на нас не обратили. Выпьем-ка лучше в компании!
Налили. Выпили. Крепковато "питье", но Сергею Сергеевичу не привыкать же стать.
Михаил тоже не пьянел, хотя, должно быть, уже пил и раньше. У него странное сегодня, жесткое и темное лицо, синий взор не тяжел, но остр и горек. Сергею Сергеевичу под этим взором не то жутко, не то совестно. Сам даже удивляется.
- Вот и выпьем нынче с вами по-хорошему, дорогой вы Сергей Сергеевич, - смеется Михаил. - Иной раз следует выпить. Мы не святые. А у вас как, по вашему уставу, не возбраняется?
Сергей Сергеевич пожимает плечами.
- Ну чего. Какие там уставы. А только вот на вокзале-то сидеть да разговаривать… Что уж за место для компании.
Юс засмеялся.
- Для нашей компании самое место. Мы ведь так и живем, будто на вокзале. Приехали - глядишь, зазвенел звонок, фьюить, засвистело - уехали, и нет нас.
- Это вот верно! - сказал Михаил. - А вы, Сергей Сергеевич, нынче привыкли с удобствами разговоры разговаривать? В собственных креслицах, в невозбранной тишине? Тут, конечно, беспокойство, пассажиры, двери хлопают… Да мы-то уж такие этакие; дело наше такое, - вокзальное, неприкаянное…
- Чего ты, Шурин? Брось, - сказал Юс.
- Не беда. Вы не сердитесь, Сергей Сергеевич? Я ведь любя. Давайте на "ты" выпьем. Ладно? И с вокзальными людьми на "ты" можно выпить.
- Можно, - согласился Сергей Сергеевич. - А сердиться за что же? Не пойму только вас…
- Непонятен стал? Вот как. Ничего. В глаза поглядите - поймете. Сами говорили, всякого человека по глазам понимаете. Пока что - выпьем, голубчик!
Выпили. И Юс выпил. Они с Сергеем Сергеевичем нравились друг другу.
- Вот, Юс, - начал опять Михаил, - есть у нашего Сережи два друга. И они, и Сережа - славные люди, умные, и нам, вокзальным каинам, сочувствуют. Советы дают, наверно, хорошие, да очень уж для нас, глупых людей, туманно, непонятно. Между собой они дружны, все живут вместе и вид такой имеют, точно секрет знают, да не скажут. Хорошо им. Кому сочувствуют - советы. Эх, Юс, завести бы и нам троебратство, не мыкались бы мы по вокзалам!
- Ну, однако, дудки! - сказал Сергей Сергеевич, сдерживая голос. - Пьян ты - или не пьян, а я тебе этак говорить не позволю. Ты у меня замолчишь. Либо говори по-серьезному. Я тебе отвечу.
- Могу и серьезно. Даже хочу серьезно. А пьяным я никогда не бываю. Нету здесь друзей твоих - все равно. Я всем вам говорю.
- Оставил бы, Шурин… - опять вмешался Юс.
- Нет, пусть говорит! - чуть не закричал Сергей Сергеевич. - Может, это правда в нем говорит. Пусть.
Михаил поглядел на него и сказал печально:
- Я про то, Сережа, что теперь всякому, кто хоть на волосинку больше знает, дальше видит, - всякому надо пойти к нам, вот к таким, на перепутье, как я, например, и помочь. Некогда разговоры между собой за чайком, в тишине разговаривать. Сочувствия да туманных советов ваших, коли так, - вовсе не нужно. Ведь это же сектантское да обывательское сочувствие.
- Нынче и обывательское, и оно редкость, - сказал Юс.
Сергей Сергеевич помолчал.
- На волосинку, - произнес он, наконец, - на волосинку-то больше, может, и знаем. Да что с нее, с волосинки-то? Чем поможешь?
- Чем? Эх, Сережа! Как это не знать, чем помочь, коли хочешь? Делом маленьким, словом ясным… Слово ясное - великая сила, когда за этим словом весь человек стоит. За советом не стоит, оттого советы и не помощь, советы издали, от "сочувствующих", от непомогающих. Вот ты с письмом сюда на вокзал приехал, - так и то даже больше совета. А думаешь, слово-то ясное, про которое говорю, что за ним весь человек стоит, - не нужно оно? Волосинка-то?
Но вдруг махнул рукой.
- Нет, и этого не умею сказать. Хорошо вам, ну и живите себе по-своему. Мы, вокзальные люди, вам не товарищи.
- Да ты погоди рукой махать! - опять крикнул Сергей Сергеевич, сам испугался и продолжал тише: - Вот давеча Юлитта Николаевна про то же. Коли "сочувствие", говорит, так неси, что имеешь, а сидеть нечего. Сидеть! Тебе креслица наши показались. А того не понял, путаная ты голова, что мы и сами такие же люди вокзальные, три штучки непристанные? Чего с наших вокзалов на свои зовешь? Давай в одно место съедемся, землицу купим, давай свой домок строить! Вот будет дело. Вот тогда и всякая волосинка пригодится. И будет оно! Не миновать. Это ты верно, чтоб человек за своим словом весь стоял, а не советы для приходящих. А креслицами не попрекай: вокзал это наш, а не креслицо. У самого оно вот уж где сидит!
Юс не равнодушен. С любопытством слушает разговор, но удивляется:
- Аллегории уж какие-то пошли. Дома хотят строить. Это что же должно обозначать? Скажи ты мне, милый человек, путем: какое это троебратство, чего надо-то? Шурин толкует…
Сергей Сергеевич озлобился.
- Глупые люди наболтали, троебратство! Коли хочешь знать, вот тебе. Дело одно случилось тогда на заводе. Худое было дело…
- Знаю, знаю, - прервал Михаил. - Помнишь, Юс, я тебе рассказывал на ночевке?
Юс кивнул головой.
- Ну вот, - продолжал Сергей Сергеевич. - Нехорошо обернулось. Тут Орест хроменький чуть рассудка не лишился. Да и меня прихлопнуло. Как же, думаю, так? Не без меня оно все и делалось. А я, хоть и партийным был человеком, давно уж во всяких разных мыслях находился, в смятении душевном. Ну, я к ним, к старику да к хроменькому. Много тут вместе поплакано, умом пораскидано. Думаем: как это нет ни в чем удачи? Что ни возьми: хотят люди по-хорошему - а идет на худое. И дело пропадает, и сами пропадают. Хоть бы вас взять… Прежде-то ведь не так.
- Ну? - с любопытством спросил Юс.
- Ну, ясное дело: перемена в людях, по времени. Сердце в них выросло, а они того сами не знают: зачем, чего хотят - не знают. Они хотят-то, чтоб всякое дело по-Божьему устроить, а сами думают: это мы по человеческому, для человечества. Сердце у них не в работе, ну и пропадает работа.
- Эх… завел, - разочарованно протянул Юс. - К чему это ты?
- А к тому, что и ты, миленький, хочешь по-Божьи, да слово тебе непривычно, говоришь: нет, я по-человеческому, по-хорошему, как отцы, так и мы.
- Да ведь на одно же выходит?
- То-то, что не на одно. Коли сердцу тесно - удачи не жди. И не принижай ты человека. Человек всегда на полголовы себя самого выше. Забирай, забирай, как бы по-Божьи сделать, не стыдись; тогда и по-человечески хорошо выйдет.
- Дело, в облака лезть, - усмехнулся Юс. Михаил сдвинул брови.
- Чего споришь? Он просто рассказывает. У него слова только другие, свои…
- А хочешь переведу? - крикнул Сергей Сергеевич. - Думаешь, я твоих слов не знаю? Вольным переводом, а переведу. Программа максимум подгуляла у вас, поизносилась, не греет, оттого и минимумы трещат. Соглашайся - не соглашайся, а понимай.
- Идеологии у нас нет… - тихо вставил Михаил. Юс принужденно засмеялся.
- Да ну вас! Вон поезд какой-то опять пришел. Не твой ли, старец Божий? И затеяли, право! Иде-о-ло-гии! Нам думать, как с вокзала на вокзал целыми перепрыгнуть, а они об идеологии!
- Не мой ли, и то! - забеспокоился Сергей Сергеевич. - Народ повалил, с Иматры, должно; мой поезд.
Стало шумно. Зазвенел звонок. Юс поднялся.
- Я погляжу. Кстати в буфете рассчитаюсь.
Михаил допил оставшееся вино. Измененным взором посмотрел на Сергея Сергеевича.
- Скучно мне, Сережа! - проговорил полуслышно. - Спорим, беседуем, вопросы решаем, а ведь у каждого и свое есть. У меня вот мать умирает. Давно, две недели как получил письмо, что совсем умирает. Теперь умерла уж, да я рад, что не знаю. Не знаю, ну и думаю, как о живой. И Натуся, должно быть, не знает; лучше это: ведь не поедешь все равно. Маленькая такая старушка, мама-то, сухенькая; я ее, бывало, по комнатам на руках носил. Только у нее двое нас и есть. Умерла уже, верно, да я не знаю.
Сергей Сергеевич положил свою руку на руку Михаила.
- Друг ты, хороший мой. Думай, думай, как о живой. Не бойся, любовь-то всегда живая. Христос с тобой.
Юс подошел поспешно.
- Есть. Как раз твой поезд.
Сергей Сергеевич заторопился.
- Пойду, пойду. Пока толпа, оно лучше. Скажу там, что надо. Помню все. Чего прощаться, теперь уж ясное дело - увидимся. Кончай последнее, Михаил, увидимся. И с тобой не навек, - обратился он к Юсу. - Ты мои слова лихом не поминай, ты небось кое-что и сам уже знаешь.
Схлынул народ, ушел поезд, увез Сергея Сергеевича. Михаил достал письмо, опять, внимательнее, перечел его.
- Что? - спросил Юс.
Михаил сунул письмо в карман и встал.
- После.
Они вышли на платформу, в черную, как печная сажа, ночь. Ходили, ожидая своего поезда, вдалеке, где уж и деревянных досок не было, где и слабые фонари не мерцали.
Юс поежился от сухого, терпкого холода, все что-то ворчал, бормотал себе под нос:
- Да, вон чего… И-де-ология… Вон куда еще…
Михаил, впрочем, не вслушивался.
Глава тридцать вторая
КРАСНЫЙ ДОМИК
Дни ли осенние с тяжелым, как сырой войлок, небом, близкая ли память о нежданном, досадном, длительном случае с крепостью, но только Юрию осточертел Петербург. Потерял он к нему всякий вкус.
Съездил туда, сюда, - люди зеленые, вялые, злые, точно октябрьские мухи линялые. Тянет прочь, подальше, где воздух еще голубой. Может, в Италию проедется. Он Рим очень любит. Но прежде всего, конечно, найти Наташу. А там будет видно.
Забрел он как-то к Лизочке. Но на прежней квартире ее нет, а разыскивать, расспрашивать - скука. Не стоит. Вряд ли дядя Воронка ее бросил. Ну, тем лучше. Вот когда вернется Юрий в Петербург, можно и разыскать, кто разыщется.
О Машке вспомнил мельком. Ну, и она разыщется со временем. Не наряжаться же теперь в картуз, не идти в Казачий. Не до того, наскучило, после.
Уехать - да; и вот еще мысль о последнем, передотъездном приключении, которое он себе выдумал, занимает его. Стильно будет окончено его петербугское житье.
Да и надо сказать Михаилу точную правду о том, что было с Юрием в крепости, чего не было. Михаил, зная его, знает, конечно, что Юрий на допросах не молчал, говорил ровно настолько, насколько было нужно, чтобы не повредить самому себе. Ничего не поделаешь. По счастливой случайности вышло так, что если и не избег Юрий кое-какого вреда другим, то разве очень незначительного. Хесю, например, взяли не из-за него; пришлось говорить о ней, но после, вдолге, когда ей уж это было все равно. А о многих и совсем умолчать посчастливилось.
Конечно, Михаил слишком умен, чтобы сплошь поверить всему, что Яков взвалил на Юрия. Но хотя бы Кнорр несчастный… Его-то уж Яков, наверное, убедил, что Хеся погибла именно из-за Юрия.
Впрочем, Юрий без всякой злобы или негодования думает о Якове: скорее с брезгливым удивлением. Предательство, особенно систематическое, всегда казалось Юрию нерасчетливой и неумной вещью. Странно позаботился о себе этот хитрый дурак! На что надеялся? Рано или поздно не Юрий, так другой, но вывел бы его кто-нибудь на чистую воду. А последствия невеселые…
В общем же Юрию и поведение Якова, и сам Яков, далекий и ничтожный, глубоко безразличны. Противно, конечно, что этот человек ради своих каких-то целей и выгод заставил его потерять несколько месяцев в тюрьме, тянуть допросную канитель и хоть слегка, но повредить другим… Не без удовольствия преподнесет Юрий Михаилу документик, который так счастливо попал ему в руки. Они-то! Слепые, слепые! У Михаила чувства зрячие, да ведь ему, пленнику бедному, со своими "личными чувствами" не позволено считаться.
Ну, ладно, пусть слепенькие теперь с фактом сочтутся, коли не поздно.
Никто не должен знать о том, что писал Юрий Михаилу. Черт возьми, конспирация, так конспирация! И романтика, так романтика!
А Юрий назначил Михаилу свидание в Красном Домике.
С удовольствием, тщательно обдумал все мелочи. И тогда написал письмо, которое через незнающую Литту и верного Сергея Сергеевича попало, наконец, в руки Михаила.
День отъезда за границу назначен. Пятница. За последним обедом Литта, бледненькая, молча смотрит на брата. Странный он, а добрый. Такая ясная у него красота.
Юрий весел, но не слишком; графине была бы неприятна излишняя веселость: ведь все-таки разлука. Но и сам Юрий с нежностью поглядывает на графиню: она щедро обеспечила его путешествие, он доволен. От темно-синей дорожной курточки, прекрасно сшитой, Юрий еще свежее и моложе: восемнадцать - девятнадцать лет. Ласково, чуть-чуть покровительственно, говорит он с отцом. Николай Юрьевич не успел опять распуститься, держится, бодр.
- Что ты, сестренка, печальная такая у меня? - говорит Юрий, наклоняясь к сестре. Они сидят рядом. - И продолжает: - Заучилась? Это хорошо, только, если уж учиться будешь - лучше бы тебе в заграничный университет какой-нибудь, а не здешней курсисткой делаться.
- И поеду, - говорит Литта, но так тихо, что ее слышит один Юрий.
Графиня возражает Юрию:
- Она будет на частных курсах… Которыми наш добрый Дидим Иванович заведует. Прекрасно ведутся, как говорят.
- А я слышал, что Саватов оставляет курсы. Хочет будто ехать за границу с хроменьким племянником, там что-то такое затевать, неизвестно что.
- Молчи, Юрий, - шепчет опять Литта. Графиня подняла брови.
- Вот как? Нет, куда же. Это у них фантазии, - равнодушно заключает она.
Однако время идет. Пора на вокзал. С Юрием только чемодан и сумка. Терпеть не может, чтобы его провожали на железную дорогу, а потому торжественное прощание происходит тут же, в большой гостиной. Все присаживаются, молча. Первая встает графиня, заключает Юрия в сильные, сухие объятия, целует и даже крестит какими-то маленькими незначительными крестами.
- До свидания, Юрочка! - шепчет Литта, и печально падает у нее сердце.
В передней выскочила откуда-то Гликерия и с воплем припала к руке Юрия. Она целый день нынче ревет. Юрий даже засмеялся.
- Да что вы, Гликерия, Бог с вами! Не навек же вы меня провожаете! Полно!
За ним закрылась дверь - сразу все стихло.
Литта медленно идет по коридору к себе.
"Вот и нет Юрия, - думает слабыми, одетыми в печаль мыслями. - Нет, опять нет, точно и не было никогда. Был? Не был?.."
А Юрий мчится по черным улицам, мимо фонарных мокрых бликов, на варшавский вокзал. Перед ним широкая, темная спина Липата. Хваленый крупно забирает ногами, разжирел он, однако, за лето.
Дождя нет. Точно подсыхает. Или подмораживает.
Вот и мост на канале, вот и высокие часы… Вот за углом и темный проезд.
- Ну, Липат, счастливо оставаться. Кланяйся всем, Хваленого береги.
Липат снимает шапку.
- Дай вам Бог, Юрий Николаевич. Много вами довольны. Уж будем стараться.
Юрий видит, как Липат поворачивает жеребца. Скорей, скорей! Времени чуть не в обрез. Чемодан отдан на хранение. Не сегодня Юрий выедет за границу, только завтра, в десять часов утра.
А теперь - на другой конец города, на другой вокзал.
Как будет скорее? Извозчика взять? Или вскочить в трамвай?
Через полтора часа Юрий уже дремлет в низеньком, холодноватом и пустом вагоне финляндской дороги. Дремлется хорошо, приятно. Сквозь дрему думает, не словами, а так; представляет себя на пути к милому, старому Красному Домику. Идет пешком. Дорогу не забыл, отыщет, как бы темно ни было. Да и не хитрая дорога. Сторож жил вблизи только летом, но и он, летний, нынче в августе умер. Второе крыльцо не заколочено, - на замке и болтах. Предусмотрительный Юрий и о ключе позаботился. Незаметно, будто шаля со старой графининой связкой ключей, узнал нужный и взял.
Как, однако, холодно! Чем дальше в ночь, чем дальше от Петербурга, тем холод суше и острее.