Крутые крутые игрушки для крутых крутых мальчиков - Уилл Селф 4 стр.


Тогда его наконец накрыло омерзение, и он начал двигаться из комнаты в комнату, пододвигая стулья, поднимаясь к потолку и снимая эти липкие мавзолеи. Он так торопился закончить этот отвратительный труд, что дважды липучка падала на него, коронуя гадостным венцом. Он выбегал из дома, сгорбленный, с согнутыми руками, словно житель Помпеи, на которого вот-вот прольется огненный дождь, а затем забегал снова, хныча; помощи ждать было неоткуда. Прежде чем снова засесть за составление указателя, ему пришлось вымыть голову.

В кабинете золотой луч, пробиваясь сквозь щель в занавесках, высвечивал вытертое пятно на ковре. На экране "макинтоша" маленькие точки летали и отскакивали друг от друга, как насекомые в банке. Джонатан сел в кресло и включил лампу. Он передвинул мышку, и заставка экрана растворилась, уступив место тексту. До своего похода в магазин Джонатан дошел до термина "неф". Слово, обозначающее продольную часть храма. Он вбил три буквы в окно поисковика и нажал клавишу. Компьютер принялся за работу, обрабатывая текст, ища совпадения. Он почувствовал, как расслабляется, сливаясь с машиной. Эта чистая, эргономичная вещь щелкала и гудела по-дружески. Джонатан сконцентрировался на чувстве признательности, стараясь не обращать внимания на более низкое жужжание... Более низкое, более органическое, выдающее агонию.

На мышином коврике умирала муха. Джонатан увидел, как она вращаясь выскочила из тонко очерченных теней в яркий свет лампы. Муха лежала на спине. "Должно быть, она на крыльях ползет", - подумал Джонатан, когда она замерла, подобно остановившейся миниатюрной карусели - крылья, волоски, фасетчатые глаза.

От чего умерла муха, не от морилки ли? Джонатан разместил по одной коробке в каждой комнате, но сделал это скорее, как если бы проводил магический обряд, не веря до конца, что они помогут. Как яд может подействовать на мух, но не на меня? Или, если уж на то пошло, не на уховерток? Муха снова начала вертеться, снова начала жужжать. Задрав лапки, она, как юла, перемещалась по столу, пока наконец не отскочила от листа бумаги и не утихла среди хлебных крошек. Джонатан задумался, сколько времени пройдет, прежде чем она сдохнет?

Этот вопрос заставил его воспаленный разум сорваться в бездну извращенных, насекомых предположений. Почему? Почему мушиные тела наполнены чем-то похожим на гной? Со своего места Джонатан мог видеть следы, оставленные двумя его предыдущими казнями. Возможно, это своего рода реакция на паразитов-людей? Гарантия, что убийство будет неприятным, хотя и нечастым, явлением? И почему убийство мух вообще должно быть неприятным? Почему оно не может быть способом проведения досуга или даже видом спорта? Вот оно! Решение, удовлетворяющее и потребность в охоте, и потребность в убийстве мух. Возможно, реально разработать миниатюрные иглометы, с точностью достаточной, чтобы попасть в муху?

Джонатан откинулся на спинку кресла, представляя детали своей новой идеи. Полностью оборудованные охотничьи угодья, умещающиеся в пределах одного аксминстерского ковра. Загонщики - жуки - бегущие по ворсу, спугивающие мух. Охотники, недвижимо сидящие на своих местах с иглометами наготове. Дичь, срывающаяся из своего укрытия из пыли и пуха. Она уже в воздухе! И дула ружей, ведущие мух, резко следующие за каждым движением - вверх, вниз, наискосок. Легкое нажатие на спусковой крючок, и игла летит точно в цель, пронзая гудящую трупную муху, пробивая крыло и распухшее брюшко. Хрясь! Она падает, подскакивает и застывает, умирая - как замедленный фильм про антилопу, падающую замертво в вельдте. Охотники открывают маленькие проволочные клетки, и оттуда вылетают специально натасканные осы. Они виляют, ложатся на курс, ныряют к ковру и подхватывают дичь.

За окном тянулся летний вечер. Солнце долбило по твердой, растрескавшейся земле. Цикады, сверчки и кузнечики стрекотали, обтираясь ногой о ногу, крылом о крыло, или щелкали жестким хитином, треща, как детская игрушка. Земля пульсировала, подобно влагалищу после оргазма: вдыхала горячий воздух и выпускала его, вдыхала горячий воздух и выпускала. Голова Джонатана качнулась назад, дернулась вперед, слегка повернулась, вернулась в нормальное положение, качнулась назад. Его веки задрожали и опустились. Он заснул. В его сне Джой вернулась в коттедж. Такси из Саксмундхема высадило ее на подъездной дорожке. Она выглядела потрясающе, с высокими, острыми плечами, прикрытыми прозрачными крылышками. У нее было - как с интересом и возбуждением заметил он - три, три очаровательных маленьких пары рук. Мысль о ее крошечных, почти детских ладонях на его набухающем члене была неимоверно эротичной - даже когда он ворочался во сне, а заставка на экране компьютера поглотила заумный текст.

"Смотри, - сказала Джой, указывая тремя парами рук на нижнюю часть брюшка и отводя в сторону крылья, - что я купила в "Харви Никс". Брюшной мешочек последнего фасона".

"Дорогая! - воскликнул он. - Выглядит просто потрясающе". Так и было. Перемежающиеся узкие ленты из шелка и атласа, двух оттенков синего, гладко и чувственно сбегали от торакса вниз, где простой бантик намекал на сокрытое внутри наслаждение.

В спальне Джонатан разделся - нервно, как подросток: снимая брюки и трусы, он согнулся, как будто это могло скрыть его чудовищную эрекцию. Она встала у окна и начала раздеваться, и, пока она слой за слоем снимала эпидермис, солнечный свет струился сквозь ее крылья, рисуя на потолке тонкий узор. Шесть ее рук двигались стремительно, подстегиваемые ее собственным страстным желанием. А затем они слились, став единым дышащим целым. Она выгнулась над ним, и ее составные глаза играли всеми цветами радуги. Он застонал - от восторга и наслаждения. Где-то вне поля его зрения ее яйцеклад выскользнул из брюшка, и с каждого его шипа капал "кашарель". Она выгнулась еще сильнее, проталкивая себя под него. Яйцеклад коснулся его ануса; а затем она вонзила в него свое жало, убивая его на пике оргазма.

Джонатан проснулся, и рот его был полон клейкой, липкой дряни. Было пол-одиннадцатого вечера, и теперь он жил в Инсектопии.

Это он понял, когда зашел на кухню. Бурлящий поток чешуйниц изливался из трещины за раковиной и выплескивался на сушку. Мириады их телец формировали какой-то узор. Джонатан нагнулся посмотреть, какой. Это был текст; чешуйницы сформировали из себя фразу "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ИНСЕКТОПИЮ..." - многоточие сложилось из пяти десятков запоздавших насекомых, которым не нашлось места в "Ю". Джонатан протер глаза и воскликнул:

- Ну, это неожиданный поворот. Скажите - я полагаю, что если вы способны на такое, то понимаете мою речь - что конкретно означает пребывание в Инсектопии?

Рой чешуйниц слился в единую пульсирующую кучу, а затем снова расползся на буквы, в этот раз потоньше, которые бежали вдоль линий сушилки, как если бы это была разлинованная тетрадь:

В ИНСЕКТОПИИ ЛЮДИ И НАСЕКОМЫЕ СОСУЩЕСТВУЮТ. МЫ ПОНЯЛИ ТВАЕ ОТВРАЩЕНИЕ И ОТЧАЯНИЕ, НО ЖЕЛАЕМ ТЕПЕРЬ ЖИТЬ С ТОБОЙ В МИРЕ. ТЫ ПОМОЖЕШЬ НАМ - МЫ ПОМОЖЕМ ТЕБЕ.

- Правильно "твое", а не "твае", - сказал Джонатан. Чешуйницы перегруппировались, исправляя живую опечатку. Доставая пиво из холодильника, Джонатан продолжил рассуждать вслух: - Хмм, я подозреваю, что вы хотите чего-то взамен, так?

С ТВОЕЙ СТОРОНЫ БЫЛО БЫ ОЧЕНЬ ЛЮБЕЗНО ИЗБАВИТЬСЯ ОТ МОРИЛОК И ЛИПУЧЕК - ПОСКОЛЬКУ ТЫ ИНТЕРЕСОВАЛСЯ, МЫ МОЖЕМ ТЕБЕ СООБЩИТЬ, ЧТО МОРИЛКИ СОДЕРЖАТ НЕЙРОТОКСИН, ПАРАЛИЗУЮЩИЙ НАС. НЕ ЛУЧШАЯ СМЕРТЬ.

- Ну разумеется, разумеется... Но вы должны понять, что я не ослаблю свою борьбу против вас до тех пор, пока вы не предоставите мне больше доказательств своей доброй воли.

МЫ ПОНИМАЕМ. ЕСЛИ ТЫ ПРОДОЛЖИШЬ СВОЮ ЖИЗНЬ БЕЗ ИЗМЕНЕНИЙ, МЫ ПРИЛОЖИМ ВСЕ УСИЛИЯ, ЧТОБЫ УДОВЛЕТВОРИТЬ ТВОИ ПОТРЕБНОСТИ. ДУМАЮ, ТЫ БУДЕШЬ ПРИЯТНО УДИВЛЕН ТЕМ, НАСКОЛЬКО МЫ МОЖЕМ БЫТЬ ПОЛЕЗНЫМИ. СЕЙЧАС ТЫ УСТАЛ, ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ НЕ ПОЙТИ И НЕ ПОСМОТРЕТЬ, ЧТО МЫ СДЕЛАЛИ СО СПАЛЬНЕЙ?

Джонатан поднялся наверх и щелкнул выключателем в спальне. Кровать, обычно выглядевшая как куча влажных и беспорядочных простыней, была не только аккуратно заправлена, но и смотрелась на удивление чисто - так, как если бы ее почистили изнутри. Поток сапрофитов в четыре дюйма шириной стекал с подбитой подушки на пол, а оттуда, пересекая ковер, поднимался на подоконник и убегал в окно.

- Что тут творится? - спросил Джонатан, делая глоток пива. Задняя часть потока насекомых задрожала, отделилась от основной массы и начала составлять предложение на подушке. Через несколько секунд возникла фраза:

МЫ САПРОФИТЫ, ЖИВШИЕ В ТВОЕЙ СПАЛЬНЕ. В МАТРАСАХ, ПОДУШКАХ И КОВРЕ. В ЗНАК ДОБРОЙ ВОЛИ НАШЕГО ОТРЯДА МЫ ТЩАТЕЛЬНО ВЫЧИСТИЛИ ТВОЮ ПОСТЕЛЬ И ТЕПЕРЬ ПОКИДАЕМ ТЕБЯ. ПРИЯТНЫХ СНОФ.

- "Снов" через "вэ", а не через "фэ", - педантично заметил Джонатан, однако сапрофиты, не обращая на него никакого внимания, уже сформировали колонну и заканчивали свое организованное отступление.

Это была первая за несколько недель ночь спокойного сна без сновидений. Но, когда утром Джонатан проснулся, спальня гудела от обилия насекомых. Открыв глаза, он увидел, что потолок над ним был весь покрыт мухами. НЕ БЕСПОКОЙСЯ! Мухи быстро составили подрагивающую фразу: МЫ ЖЕЛАЕМ ПОМОЧЬ ТЕБЕ С УТРЕННИМ ТУАЛЕТОМ.

- Вполне справедливо, - сказал Джонатан, тяжело приподнимаясь на локтях.

Затем, словно сонм ангелов, в комнату впорхнула стайка белых бабочек-капустниц. Джонатан не успел ничего сделать, как они облепили его лицо мягкими, чуть влажными крылышками. Он почувствовал, как их жвальца хватают и пережевывают засохшее вещество на его губах и веках. Он откинулся на подушку и позволил насекомым закончить процедуру. Когда бабочки взлетели, перегруппировались и вылетели в открытое окно, он поднялся - свежий и готовый к работе.

Все утро насекомые демонстрировали, что на деле они так же хороши, как и на словах. Если Джонатану было что-то нужно, к примеру карандаш или диск, ему достаточно было указать пальцем, и насекомые подлетали, подхватывали необходимый предмет и переносили его туда, где он сидел, работая за "макинтошем". Закончив, мухи вылетали из комнаты, оставляя его в благословенной тишине. Никакого шума миниатюрных литавр, когда маленькие головы колотились об огромное стекло. Вид роя мясных мух, перетаскивающего с места на место какой-нибудь повседневный человеческий артефакт, сам по себе представлялся своего рода смещенной активностью. Джонатан понял, что такие маленькие перерывы в работе, развлекавшие его, сделали составление указателя гораздо легче. Еще не успело закончиться утро, как он уже дошел до "Распятия".

За обедом у него состоялся долгий разговор с сушилкой.

- Ладно, - сказал он. - Я согласен, что до этого момента вы добросовестно держали свое слово. Я выкину морилки!

УРА! - написали чешуйницы.

- Я также уберу паутину, которой позволил скопиться у карнизов и потолка.

СПАСИБО! СПАСИБО! МЫ ПРОДОЛЖИМ СЛУЖИТЬ ТЕБЕ.

Джонатан собирал шваброй последние клочки паутины в свободной спальне, когда позвонила Джой.

- Все нормально? - спросила она.

- Да, все в порядке. - По какой-то причине сам звук ее голоса, вибрирующий в трубке, безумно его раздражал, словно она каким-то образом оказалась заперта внутри, постукивая ногтями по бакелиту.

- Насекомые не беспокоят, значит? - Она засмеялась - еще один звонкий, раздражающий звук.

- Нет, с чего бы?

- Ну, они тебе все лето докучали. И, честно говоря, ты даже не представляешь, насколько хорошо в Лондоне, вдали от всей этой поганой природы... - Она замолчала, и Джонатан прикусил губу, удерживаясь, чтобы не ляпнуть, что "поганой природе" без нее тоже неплохо. - ...Хотя я все равно уверена, что к пятнице успею по всему этому соскучиться. Я приеду на поезде в три сорок, можешь вызвать такси, чтобы забрать меня из Сакса?

Джонатан сразу же согласился, но стоило ему повесить трубку, как Джой испарилась из его мыслей. Он был в восторге от жизни в Инсектопии. В кабинете они оставляли его в покое, но по всей остальной квартире роились упорядоченные группы насекомых, занимающихся своим делом - помощью ему. Аккуратные фаланги жуков прочесывали ковры, жвалами выискивая мусор. Точно так же команды уховерток работали в ванной, а на кухне все следы завтрака, даже колечко растворимого кофе, оставленное им у банки, были уничтожены трудолюбивыми муравьями.

За обедом он снял оставшиеся липучки и имел еще более долгий разговор с чешуйницами на сушилке. КАК ВЫ, БЕЗ СОМНЕНИЯ, ПОНИМАЕТЕ... - начали они, на что Джонатан немедленно ответил:

- Я буду признателен, если вы не будете разговаривать со мной в таком тоне!

Насекомые немедленно превратились в ответ:

ИЗВИНИ! МЫ ХОТЕЛИ СКАЗАТЬ, ЧТО ЖИВЕМ В ТВОЕМ КОТТЕДЖЕ НЕ ПО СОБСТВЕННОМУ ВЫБОРУ. МЫ ЗАХОДИМ ВНУТРЬ ПОТОМУ, ЧТО ОБЫЧНО ЗДЕСЬ ЕСТЬ КАКАЯ-НИБУДЬ ГНИЛЬ, В КОТОРУЮ МЫ МОЖЕМ ОТЛОЖИТЬ СВОИ ЯЙЦА, ЧТОБЫ НАШИ ЛИЧИНКИ МОГЛИ РАСТИ И СТАТЬ ПОЛНОЦЕННЫМИ И АДЕКВАТНЫМИ ЧЛЕНАМИ ИНСЕКТОПИИ.

- Ясно.

ОДНАКО ПОСКОЛЬКУ МЫ УБИРАЕМ ВСЕ ДЛЯ ТЕБЯ, ЭТИМ МЫ, ПО СУТИ, ЛИШАЕМ СЕБЯ КЛЮЧЕВОГО КОМПОНЕНТА НАШЕЙ ЭКОСИСТЕМЫ.

- Разумеется, я понимаю.

МЫ ХОТЕЛИ БЫ ЗНАТЬ, НЕ СОГЛАСИШЬСЯ ЛИ ТЫ ПЕРЕДАТЬ СВОБОДНУЮ СПАЛЬНЮ В НАШЕ ВЛАДЕНИЕ. В ЭТОМ СЛУЧАЕ МЫ БУДЕМ БОЛЕЕ ЧЕМ РАДЫ ОТДАТЬ ВЕСЬ ОСТАЛЬНОЙ ДОМ В ТВОЕ ПОЛЬЗОВАНИЕ...

- Но меня вполне устраивает, как вы помогаете мне...

...ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ТЕХ ИЗ НАС, КТО БУДЕТ ПОМОГАТЬ ТЕБЕ.

- Понимаю. Ладно, я подумаю над этим.

И он подумал, хотя на самом-то деле Джонатан уже давно знал, какое решение примет. Насекомые оказались такими способными маленькими друзьями. Он больше не находил их отвратительными и, когда видел их за работой на ковре, то наклонялся поближе, чтобы посмотреть на выражения их нечеловеческих лиц. Он также обнаружил, что их помощь с его утренним туалетом оказалась не просто полезной, но и необычайно чувственной.

По ночам мотыльки стучались в окна ванной, пока он не впускал их, и тогда они укутывали его своими мягко подрагивающими крыльями. Они нежно слизывали скопившиеся за день пот и грязь, а затем осушали кожу легким трепетом крылышек. От него не последовало никаких возражений, когда чешуйницы на сушилке предложили, чтобы жучки и уховертки обработали и более интимные части его тела, тщательно их вычистив.

Джонатан подумал, что никогда раньше он не находился в такой гармонии с окружающим миром. Он также понял, что наиболее плотские из человеческих взаимоотношений стали казаться гораздо более чужими, чем эти нежнейшие из ласк. Утром он отправился в Инвардли и купил "У Хана" десять фунтов свиных сосисок.

- На шашлыки? - спросил мистер Хан, щеголявший сегодня четырьмя подбородками.

- Не совсем, - ответил Джонатан.

Он разложил их в свободной спальне, на белых пластиковых поддонах, которые вытащил из холодильника. Большую часть дня он держал дверь в эту комнату открытой, но, когда настал вечер, чешуйницы сказали ему, что нужды в этом нет. Тогда он захлопнул дверь и заснул в своем, добровольно свободном от насекомых коттедже.

На следующее утро, когда Джонатан заглянул в свободную спальню, он почувствовал прилив отцовской гордости, увидев набухшую синеву гниющих сосисок, каждая из которых была покрыта белыми наростами - признаком личинок. Личинок жующих, личинок растущих, личинок, жизнь которым дал он. Группа мух, обрабатывавшая последние пять фунтов сосисок, внедряя свои яйца в разлагающееся мясо, взмыла в воздух, когда он зашел в комнату - и исполнила то, что, на взгляд Джонатана, выглядело как реверанс, признание его позиции как помощника и сюзерена.

Он проработал все утро. Одна особенно добросовестная муха оказалась крайне способной к поиску слов - разыскивая необходимое, она ползала по раскрытому Оксфордскому словарю, чтобы затем усесться на нужной строчке и подрагивать крыльями, подобно живому курсору.

ЕЩЕ МЯСО? - поинтересовались чешуйницы на сушилке, когда он пошел сделать себе сандвич.

- Я об этом подумаю, - ответил Джонатан, кидая им кусок ветчины. Затем он вернулся в кабинет - позвонить насчет такси, чтобы забрать Джой на станции.

Джонатан был так поглощен указателем, что не услышал визга тормозов, когда такси Джой остановилось у коттеджа.

- Я дома! - проверещала она от двери, и Джонатан почувствовал то же отвращение, что и при разговоре по телефону. Ну почему ей необходимо говорить таким высоким, таким безмозгло настойчивым голосом?

Она зашла в кабинет, и они обнялись.

- Милый, у тебя найдется пятерка для таксиста?

- Э... э... погоди-ка. - Он похлопал по карманам. - Извини, при себе нету. Посмотри, кажется, в свободной спальне была кучка мелочи...

Джонатан вслушался, как она поднялась по лестнице. Как открылась дверь. Услышал гнетущий, гигантский, пульсирующий гул, поглотивший ее. А затем поднялся и пошел заплатить таксисту.

Европейская история

- Wir-wir, - пропищал Хампи, запустив маленькие пальчики в спагетти с сыром, приготовленные Мириам. Вслед за этим он поднял ручки к лицу и задумчиво уставился на липкую червеобразную массу. И торжественно воскликнул: - Wir müssen expandieren!

- Да, солнышко, точь-в-точь червячки, - ответила малышу мать.

Хампи поджал губки и поднял на нее ярко-синие глазенки. Мириам постаралась выдержать его взгляд и изобразить на лице искреннюю любовь и нежность. С пальчиков малыша падали ошметки сыра, но его это нисколько не беспокоило. Немного помолчав, он воскликнул:

- Masse!

- Да, милый, гадкая масса, - отвечала Мириам, с досадой отмечая нотки раздражения в своем голосе. Она стала собирать нашлепки сыра с подносика, что стоял на высоком детском стульчике, обратно в тарелку, чтобы придать блюду более-менее аппетитный вид.

Теперь Хампи разглядывал другую забавную штуку - поильник с чаем. И снова крикнул:

- Masse!

- Опусти ручки, Хампи. Опусти ручки в тарелку!

Мириам чувствовала, еще чуть-чуть, и она не выдержит.

Глазки малыша расширились, что обычно предшествовало бурным рыданиям. Однако он не заплакал: он швырнул спагетти на только что вымытый пол, после чего воскликнул:

- Massenfertigung!

Снова он нес невразумительную чепуху.

Мириам разрыдалась. А Хампи стал облизывать свои пальчики с совершенно довольным видом.

Через час, когда Дэниэл пришел с работы, молчаливая борьба между матерью и сыном шла полным ходом. Хампи старался превратить процесс укладывания в пытку, изо всех сил отбиваясь и изворачиваясь. Одежду с него приходилось не снимать, а стаскивать насильно - одну вещь за другой; пока Мириам несла его наверх, в ванную, он без устали сопротивлялся. А оказавшись-таки в ванне, начал так плескаться в воде, что Мириам мигом стала мокрой насквозь, до самого лифчика. В результате оба покинули ванную распаренные и полуголые.

Но Дэниэл ничего этого не замечал. Он видел лишь своего прекрасного синеглазого сыночка с ангельскими темными локонами, обрамляющими прелестное круглое личико. Опустив сумку на пол рядом с диваном в гостиной, он тут же подхватил Хампи на руки.

- Ну, как мы себя вели, пока папочка был в офисе...

Назад Дальше