Девочка просит прощения у матери за то, что кричала на нее. Обе плачут, лежа рядом. Мать говорит:
- Тогда-то я и начала понимать, что должна остерегаться себя самой. И что Пауло угрожает опасность из-за меня. И наконец я написала в Сайгон, попросила отправить Пьера во Францию. Пьер… в нем угроза, смертельная угроза…
Молчание. Мать поворачивается к дочери, по лицу ее текут слезы.
- Не будь тебя, Пауло давно уже не было бы в живых. И я всегда это знала. Да, я это знала - вот что самое ужасное.
Долгое молчание.
Девочку охватывает ярость.
- Зато ты не знаешь, что я люблю Пауло. Больше, чем тебя. Больше всего на свете. Из-за тебя и Пьера Пауло уже давно живет в страхе. Пауло для меня жених, сын, он самое большое мое сокровище…
- Знаю.
- Нет, ты не знаешь! Ничего ты не знаешь!
Девочка успокаивается. Снова обнимает мать. Говорит ей с неожиданной нежностью:
- Ничего ты не знаешь. И должна наконец это понять. Ничегошеньки. Тебе только кажется, что ты знаешь, но все не так. Да, про Пьера ты кое-что знаешь. А про нас с Пауло - нет, про нас ты ничего не знаешь. Ты тут не виновата. Но это так. Впрочем, все это ерунда. Правда, ерунда. Не думай об этом.
Молчание.
У матери застывшее, испуганное лицо.
На лице девочки тоже написан страх. Они, словно окаменев, смотрят друг на друга. И вдруг опускают от стыда глаза.
Вернее, это мать опускает глаза. Она молчит. У нее убитый вид. А потом она, как видно, вспоминает о сыне, которого нет дома, и кричит:
- Беги, поищи Пауло… Скорее! Мне вдруг стало страшно за него, - И добавляет. - Завтра у тебя начинаются занятия в лицее, ты должна приучиться ложиться пораньше, а то стала совсем, как я, - настоящая полуночница.
- Мне все равно.
- А мне нет.
Девочка стоит в дверях столовой, которая выходит на большой школьный двор. Все окна и двери в доме открыты.
Мы видим ее со спины, она стоит лицом к террасе и улице.
Она ищет младшего брата. Смотрит по сторонам. Спускается во двор, мелькает между деревьями. Заглядывает под свесившиеся до земли ветки.
Внезапно она словно растворяется в лунном свете, потом появляется вновь.
Мы видим ее в разных уголках двора. Она босая, тихая, одета в детскую ночную сорочку.
Исчезает в пустой классной комнате.
Вновь появляется во дворе, освещенном луной.
Наконец она останавливается, глаза ее устремлены в одну точку. Она смотрит на Пауло, своего младшего брата, с которым танцевала днем. Он спит на школьном балконе, притулившись у стенки, укрывшись от лунного света.
Девочка подходит к нему вплотную. Ложится рядом с ним, благоговейно смотрит на него.
Он спит глубоким сном. Глаза чуть приоткрыты, как бывает у таких детей, как он. Лицо гладкое, совершенно чистое, типичное для ребенка "со странностями".
Девочка целует его лицо, руки, сложенные на груди, зовет, тихо зовет: "Пауло!"
Пауло спит.
Девочка поднимается и зовет его еще тише: "Пауло. Сокровище мое! Мальчик мой!"
Пауло просыпается. Смотрит на девочку. Не сразу, но узнает ее.
- Пойдем спать, - говорит она.
Пауло встает. Идет за ней.
Ночные птицы поднимают крик.
Младший брат останавливается. Слушает птиц. Снова идет вперед.
- Ты не должен больше никогда бояться. Ничего. И никого. Даже Пьера. Слышишь? Никогда. Поклянись.
Младший брат клянется. И тут же обо всем забывает.
- Луна не дает птицам спать, - говорит он.
Дети уходят. Двор пустеет. Мы теряем их из вида. Очень скоро они появляются вновь. Ходят по школьному двору. Молчат.
Девочка останавливается, показывает на небо:
- Посмотри на небо, Пауло, - говорит она.
Пауло останавливается и смотрит на небо.
- Небо… птицы… - повторяет он несколько раз.
До самых концов земли простирается небо, оно словно покрыто голубым лаком, усыпанным блестками.
Брат с сестрой вместе смотрят на небо. А потом каждый из них смотрит на небо по отдельности.
Со стороны улицы появляется Чанх и идет к ним. Мы снова видим голубое небо, усыпанное блестками.
Потом мы слышим Вальс без слов, "Вальс-Отчаяние", который насвистывает Чанх. Задний план - неподвижная голубизна неба.
Иногда, когда они были еще совсем маленькими, мать выводила их посмотреть на ночное небо. Это бывало в сезон засухи. Она просила их как следует рассмотреть небо: оно было голубым, как днем, и освещало землю до самого горизонта. А еще она говорила им, чтобы они как следует вслушались в ночные шумы: крики людей, их смех, пение, вой собак, терзаемых страхом смерти - все те звуки, в которых слышались и мука одиночества, и песня о нем - мать хотела, чтобы все это слышали ее дети. А еще она говорила, что детям надо рассказывать обо всем, что обычно от них скрывают: о работе, войнах, разлуках, несправедливости, одиночестве, смерти. Да, об этой стороне жизни, неотвратимой и мучительной, дети тоже должны знать, это им так же нужно, как видеть небо, красоту ночи. Дети часто просили мать объяснить им, что она хочет этим сказать. Мать всегда отвечала, что не знает сама, что этого не знает никто. И об этом тоже надо знать. Знать прежде всего следующее: что никто ничего не знает. Даже матери, которые говорят детям, что они знают все, на самом деле не знают ничего.
Мать. Она часто напоминала детям, что родина их, ее детей, Индокитай. Потому что здесь они родились, здесь она встретилась с их отцом, единственным мужчиной, которого любила. Этого мужчину они совсем не знали, потому что были слишком маленькими, когда он умер, и после его смерти они все еще были слишком маленькими, и мать очень редко рассказывала о нем, чтобы не омрачать их детства. Тем более, что прошло уже столько времени, и всю ее жизнь заполнила любовь к детям. Тут мать начинала плакать. Тогда Чанх пел на незнакомом языке песню о своем детстве, он рос на границе с Сиамом, пока мать не нашла его и не привезла к себе в бунгало. Она поселила его вместе со своими детьми, чтобы, как она объясняла, он мылся и ел каждый день и научился говорить по-французски.
Девочка тоже о чем-то вспоминала и плакала вместе с Чанхом, когда он пел свою "Песню далекого детства", как он ее называл, - песню на мотив "Вальса-Отчаяние".
***
Река Меконг.
Паром на реке. Тот самый, что описан в предыдущих книгах.
Тот самый, что ходит через Меконг.
На пароме - автобус для туземцев и длинные черные "Леон Болле".
Паром отчаливает от берега.
После отплытия девочка выходит из автобуса. Смотрит на реку. Смотрит на элегантного китайца, сидящего в большом черном автомобиле.
Девочка одета и накрашена, как молодая девушка из других книг: платье из желтоватого шелка местной выделки, мягкая фетровая мужская шляпа цвета розового дерева с прямыми полями и широкой черной лентой - само "детство и невинность", поношенные бальные туфельки из черной парчи, расшитой бисером, с совершенно стоптанными каблуками.
Из лимузина выходит китаец, но не тот, что был в предыдущей книге - другой китаец, из Маньчжурии. Он отличается от того, что был раньше, но не очень: пожалуй, чуть покрепче того, чуть посмелее. Красивее и выглядит более здоровым. Он больше похож на "киногероя". И с девочкой не так робеет.
Девочка же осталась точно такой, какой была раньше: маленькая, худенькая, бесстрашная, в ней трудно разобраться, трудно понять, какая она на самом деле, она, пожалуй, не так красива, как может показаться на первый взгляд. И очень бедна, бедна потомственной бедностью, ее деды и прадеды были фермерами и сапожниками. Она прекрасно учится по-французски, но Францию ненавидит, любит страну, где она родилась и где прошло ее детство, розовое мясо бифштексов ей отвратительно, она мечтает о мужчинах слабых и страстных, которые ей еще не встречались. Читает она запоем, жадно вглядывается в мир, она дерзка и свободна.
Он - типичный китаец. Высокий китаец. Белокожий, как все северные китайцы. Очень элегантен. На нем шелковый костюм и английские темно рыжие туфли, такие носят в Сайгоне молодые банкиры.
Он смотрит на девочку. Она - на него. Они улыбаются друг другу. Он подходит.
Он курит "555". Она еще очень молоденькая. Он протягивает ей сигарету, рука едва заметно дрожит.
- Вы курите?
Девочка отрицательно качает головой: нет.
- Простите… Для меня такая неожиданность встретить вас здесь… В это трудно поверить…
Девочка не отвечает. Не улыбается. Она пристально смотрит на него. У нее пронзительный взгляд, пожалуй, так можно его определить. И наглый. Бесстыжий, как сказала бы ее мать и добавила бы: "Нельзя так смотреть на людей". Кажется, девочка не очень-то понимает, что ей говорит китаец. Она разглядывает его костюм, его автомобиль. Вокруг него витает аромат дорогого одеколона и менее ощутимые ароматы опиума и шелка, легкого шелка, янтарного шелка. Она разглядывает все по порядку. Шофера, автомобиль и опять его, китайца. В ее глазах - детское любопытство, беззастенчивое и ненасытное. Китаец с интересом наблюдает, как она рассматривает все эти диковинки, встретившиеся ей сегодня на пароме.
В нем тоже пробуждается любопытство.
- Что это у вас за автомобиль? - спрашивает девочка.
- "Моррис Леон Болле".
Девочка пожимает плечами: она не знает такой марки.
- Никогда не слышала такого названия… - со смехом говорит она.
Он смеется вместе с ней.
- Кто вы? - спрашивает она.
- Я живу в Садеке.
- Где именно?
- На реке, большой многоэтажный дом. Самая окраина Садека.
Девочка задумывается, потом догадывается:
- А-а, Голубой Дом…
- Именно. Голубой.
Он улыбается. Она смотрит на него.
- Я никогда не видел вас в Садеке, - говорит он.
- Мама получила назначение в Садек два года тому назад, а я живу в пансионе в Сайгоне. Поэтому вы нас и не видели.
Молчание.
- Вы, наверное, скучаете по Виньлонгу… - говорит китаец.
- Да. Ничего красивее я в жизни не видела.
Они улыбаются друг другу.
- Ну а вы? - спрашивает девочка.
- Я только что из Парижа. Учился во Франции три года. Вернулся всего несколько месяцев назад.
- А чему вы учились?
- Да ничему особенному, это совсем не интересно. А вы?
- Я готовлюсь к экзаменам на бакалавра в коллеже Шасслу-Лоба. Живу в пансионе Льотей. - отвечает она. И добавляет, словно это очень важно. - Я родилась в Индокитае. Братья мои тоже. Все мы родились здесь.
Девочка смотрит на реку. Китаец заинтригован. Он больше не боится ее. Он улыбается.
- Я могу подвезти вас в Сайгон, если хотите, - предлагает он.
Она не раздумывает. Что тут думать? Автомобиль и впридачу этот насмешливый китаец. Она довольна. Это видно по тому, как улыбаются ее глаза. Она расскажет о "Леон Болле" младшему брату Пауло. Уж это-то он поймет.
- Не откажусь.
Китаец по-китайски говорит своему шоферу, чтобы он взял чемодан девочки из автобуса и перенес его в "Леон Болле".
Автомобили съезжают с парома. Они уже на берегу. Следом за ними сходят и люди. Останавливаются возле уличных торговцев. Девочка смотрит на сладости: приготовленные из кукурузы, растертой в кокосовом молоке, подслащенные патокой, они разложены в пакетики из банановых листьев.
Китаец покупает девочке пакетик. Она берет его. И мгновенно расправляется с его содержимым. Спасибо она не говорит.
Откуда она такая взялась?
Она такого хрупкого сложения, что могла бы сойти за метиску, только для метиски у нее слишком светлые глаза.
Он заметил, как жадно она набросилась на угощение. Неожиданно он обращается к ней на "ты".
- Хочешь еще?
Ему смешно, это ясно. Она отказывается, говорит, что больше не хочет.
Еще один паром отходит от противоположного берега. Плывет по реке.
Вдруг девочка застывает на месте и как завороженная смотрит на приближающийся паром. Она забыла о китайце.
На том пароме она узнала открытый черный автомобиль женщины в красном платье, женщины Ночного Вальса.
Китаец спрашивает, кто эта женщина.
Девочка медлит с ответом. Не отвечает. Наконец решается. И с каким-то необъяснимым упоением выговаривает:
- Это госпожа Стреттер. Анна-Мария Стреттер. Супруга главного управляющего. В Виньлонге ее называют A.M.С.
Она улыбается, словно извиняясь за то, что так много знает.
Китаец заинтригован. Кажется, он уже слышал в Садеке имя этой женщины, но толком он ничего не знает. И все же, все же, о чем-то это имя ему говорит…
- У нее очень много любовников, вот о чем говорит вам это имя…
- Пожалуй… да… Должно быть, так оно и есть…
- Один из ее любовников - он был очень молод - даже покончил из-за нее с собой, во всяком случае, так говорят.
- Она красива… я думал, она моложе… я слышал, она немного не в себе…, это правда?
Но на этот счет у девочки нет собственного мнения.
- Об этом ничего не знаю, - отвечает она.
Снова автомобиль. Они отъезжают. Дорога в Сайгон. Китаец пристально смотрит на девочку. Он обращается к ней то на "ты", то на "вы" - обращение на "ты" еще не вошло в привычку.
- Тебе часто предлагают сидячее место на пароме, да?
Она утвердительно кивает головой.
- А случается, что ты отказываешься?
- Да… когда там совсем малыши… они все время ревут…
Оба смеются, как-то рассеянно, быть может, излишне рассеянно. Смеются одинаковым смехом. У них своя, особая манера смеяться.
Перестав смеяться, она выглядывает в окно. И только теперь он понимает, как она бедна. Замечает изношенные туфельки из черной парчи, картонный чемодан, сработанный туземными умельцами, мужскую шляпу. Он смеется. Услышав его смех, она смеется вместе с ним.
- Вы ходите в лицей в таких туфлях?
Девушка смотрит на свои туфли. Может быть впервые она видит их в истинном свете. Она смеется вместе с ним. Она говорит: "Да"…
- И в этой шляпе?
- Да. В ней. - Она смеется еще веселей.
Такой естественный, такой неудержимый смех. Он смеется вместе с ней, точно так же.
- Знаете… Она вам очень идет… эта шляпа, это удивительно, до чего она вам идет… словно она была сделана специально для вас…
- А туфли? - спрашивает она, смеясь.
Китаец снова покатывается со смеху.
- Насчет туфель, не знаю.
Они прямо умирают от смеха, глядя на черные туфли.
И вот тут, на этом самом месте, после приступа этого неудержимого смеха в нашей истории вдруг случается крутой поворот.
Они перестают смеяться. Каждый смотрит в свое окно автомобиля. За окнами до горизонта простираются рисовые поля. Пустота небес. Палящая жара. Подернутое дымкой солнце.
И буйволы в полях, и тележки, в которые они впряжены: дети в тележках погоняют буйволов.
Они укрылись в полумраке автомобиля. Сидят неподвижно, не разговаривая, делая вид, что их чрезвычайно занимают однообразные картины за окнами автомобиля, дорога, свет, рисовые поля до самого горизонта - и вместе с ними потихоньку и мы погружаемся в тишину.
Китаец больше не разговаривает с девочкой. Можно подумать, он забыл о ней. Он поглощен путевыми наблюдениями. Смотрит в окно. Девочка смотрит на его руку на подлокотнике сидения. Кажется, он забыл про эту руку. Проходит какое-то время. И вот она, не совсем понимая, что делает, берет его руку. Смотрит на нее. Держит ее, как какой-то предмет, который ей еще не доводилось разглядывать вблизи: китайская рука, рука китайского мужчины. Она худая, пальцы чуть изгибаются у ногтей, словно были сломаны здесь когда-то, но этот изъян как бы только украшает руку, она красива, как крыло подстреленной птицы.
На безымянном пальце - золотой перстень с брильянтом без оправы, утопленным в само золото.
Этот перстень, он слишком велик, слишком тяжел для безымянного пальца этой руки. А рука, смуглая, более смуглая, чем запястье, действительно ли она так красива, как кажется девочке? Она не смотрит на надетые на руку часы. Не смотрит и на перстень. Она зачарована этой рукой. Она дотрагивается до нее. Рука спит. Не двигается.
Медленно она склоняется над рукой.
Вдыхает ее запах. Смотрит опять.
Смотрит на ее наготу.
Потом внезапно перестает смотреть. Отворачивается.
Она не знает, спит он или нет. Отпускает руку. Нет, похоже, он не спит. Она не знает. Очень осторожно она переворачивает руку и смотрит на ее внутреннюю сторону, на ладонь, на голую ладонь с шелковистой, чуть влажной и прохладной кожей. Потом она кладет руку туда, откуда ее взяла, - на подлокотник. Рука остается там, она послушна.
Китаец сидит неподвижно, он не делает ни одного движения, ни единого. Может, он и правда спит.
Девочка поворачивается к окну, к рисовым полям. Воздух дрожит от жары.
Ей кажется, что руку она захватила с собой, в свой сон, и теперь она с ней.
Но на самом деле рука далеко от нее. Девочка больше на нее не смотрит.
Она засыпает.
Похоже, она действительно заснула. Но она-то знает, что нет, она уверена, что нет. Это так и остается непонятным.
Спал ли китаец? Этого она не знает и не узнает никогда. Когда она проснулась, он смотрел на нее. Он заметил, что она засыпает, но она почти тут же проснулась.
Они не говорят о руке. Делают вид, как будто вообще ничего не произошло.
- Ты в каком классе? - спрашивает он.
- Во втором.
- А сколько тебе лет?
Небольшая заминка.
- Шестнадцать.
- Ты слишком маленького роста для шестнадцати лет, - с сомнением говорит китаец.
- Я всегда была маленькая и буду такой всю жизнь.
Он пристально смотрит на нее. Она смотрит в другую сторону.
- Ты часто лжешь? - спрашивает он.
- Нет.
- Неужели? Как тебе удается не лгать?
- Я просто молчу.
Он смеется.
- Ложь, я ее очень боюсь, - признается она. - Почти также боюсь, как смерти, от них не убережешься. А вот вы, конечно, никогда не лжете, - добавляет она уверенно.
Он смотрит на нее. Задумывается. Наконец говорит с удивлением:
- Да, правда… Как ни странно…
- Вы об этом не знали?
- Нет… забыл, наверное, а, может, и правда, не знал.
Она смотрит на него. Верит ему.
- А как вам удается не лгать? - спрашивает она.
- Очень просто. Видишь ли, у меня такая жизнь, мне это совершенно ни к чему.
Ей хочется поцеловать его. Он видит это и улыбается ей.
- А вы бы рассказали об этом своей матери? - спрашивает она.
- О чем?
После небольшого колебания она говорит:
- О том, что с нами случилось.
Они смотрят друг на друга. Он ее не понимает и готов сказать ей об этом. Но говорит почему-то совсем другое:
- Да. И сразу же. Мы проговорили бы с ней всю ночь. Она обожала такие истории… как бы это сказать… неожиданные, что ли.
- Да, так можно сказать. Но можно сказать и по-другому.
Он смотрит на нее:
- А ты… своей матери… ты бы рассказала?
- Ни за что! - Она смеется. - Ну разве что намекнула.
Китаец улыбается.