В книге представлены избранные произведения Евгения Андреевича Пермяка.
Творческий путь писателя неразрывно связан с трудовым Уралом, где Е. А. Пермяк родился и прожил более тридцати лет. Романы "Сказка о сером волке", "Старая ведьма" и "Последние заморозки" посвящены нашим дням, жизни народа уральских городов и деревень.
Рассказы из цикла "Приключения друзей моей юности" ("Саламата", "Шоша-шерстобит", "Страничка юности") и другие знакомят читателя с сибиряками, жителями Кулундинских степей, где автор работал в двадцатых годах.
Раздел сказок продолжает главную тему творчества Е. А. Пермяка - человек и труд - и отличается стилевым своеобразием, богатством образного языка.
Содержание:
Сказка о сером волке - Роман 1
Старая ведьма - Роман 39
Последние заморозки - Роман 77
Рассказы 110
Сказки 134
Евгений Пермяк
Сегодня и вчера
Сказка о сером волке
Роман
I
Все ладилось у Петра Терентьевича Бахрушина, и казалось, неоткуда было ждать даже самого малого облачка, которое могло бы омрачить это ясное утро.
После объезда полей и участков, довольный увиденным, он пребывал в самом разотличном состоянии. Кукуруза пошла в такой рост, что хоть не уходи с поля. Коровы, несмотря на жару, не сбавляли удоя. Наконец прибыли долгожданные двадцать четыре тонны кровельного железа. Солнышко и то словно подмигивало в этот день удачливому председателю. Теперь ему только жить да жить. Пятьдесят семь лет - невелики годы. Если все так же пойдет и дальше, то старость может и повременить со своим приходом.
И в личной жизни тоже одни радости. В Невьянске родился третий внук: Петя. Нынче все они соберутся в дедовском доме.
Хорошо быть дедом. Честное слово, хорошо. Это какое-то второе отцовство. Только осмысленнее… И как бы… ну, что ли, увесистее. Громче.
Разнуздав и привязав к правленческой коновязи Жимолость, Петр Терентьевич поздоровался с приезжими плотниками, торопливо прошел в старый, тесный председательский кабинет. И там, будто по его заказу, из приглушенного настольного репродуктора послышался ласковый "Танец маленьких лебедей".
Музыка - добрая спутница Петра Терентьевича. И в нелегкие годы его жизни он обращался к ней со своими раздумьями.
Человек сердечный и тонкий, Бахрушин огрублял себя, точно стесняясь показать людям свой мир чувств и переживаний. Не всегда удобно седеющему человеку, да еще занимающему видное положение, восторгаться чарующей мелодией, которая, смолкнув сейчас, продолжает звучать где-то в забеленной временем голове.
Дослушав "Танец маленьких лебедей", выключив репродуктор, Петр Терентьевич подошел к письменному столу и увидел под старинной фунтовой гирькой продолговатый белый конверт, оклеенный иностранными марками, с адресом, написанным на двух языках.
- Сашунька! - позвал он секретаря-машинистку. - Где ты?
Вошла худенькая белокурая девушка в легком, маркизетовом сарафанчике.
- Я тут, Петр Терентьевич. Сводку перепечатываю.
- Оказывается, письмо какое-то пришло, а ты хоть бы что…
- Так я же не хотела мешать… из "Лебединого" ведь передавали…
Петр Терентьевич посмотрел на девушку и с напускным безразличием сказал:
- Неужели из "Лебединого" А я как-то мимо ушей пропустил.
- Да ладно уж, Петр Терентьевич, - улыбнулась девушка. - При мне-то зачем вам так говорить? Лебедята-то все еще, наверно, у вас перед глазами скачут.
- Может быть. Только теперь время служебное, А мы тобой люди солидные. Так или нет?
- Наверно. Особенно я.
Бахрушин расхохотался.
- Откуда письмо, Сашуня?
- Из Америки, Петр Терентьевич.
- Из какой Америки?
- Из Нью-Йорка, Петр Терентьевич. Вот. Тут написано.
Бахрушин надел очки и прочел на конверте:
"Господину президенту колхоза Бахрушину Петру Терентьевичу".
- Да кто же меня может знать в Америке по имени и отчеству?
Девушка не ответила.
- Это письмо, вернее всего, о бычках, - высказал догадку Бахрушин. - У нас нынче пять племенных бычков на экспорт берут. Что ж ты не вскрыла, не прочитала? Доложила бы.
- Я не должна была вскрывать это письмо, Петр Терентьевич…
- Это почему, если у тебя от меня допуск ко всякой переписке?
- А к этому письму меня никто не допускал, - ответила Сашуня, понизив голос и опустив голову.
Разглядывая далее конверт и прочитав имя отправителя, Бахрушин вдруг умолк. Рука его дрогнула. Кольнуло в пояснице. Пол слегка качнулся. На мгновение потемнело в глазах, потом снова стало светло. Даже слишком.
- Сашуня, ты иди и допечатывай, что там надо… Да выдерни ключ из двери, чтобы минут с десяток ко мне никто не входил.
Девушка ушла. Бахрушин медлил с распечатыванием письма.
"Значит, не без колокола звон", - вспомнил он о слухе, дошедшем до него еще в прошлом году.
А слух состоял в том, что брат Петра Терентьевича Трофим, считавшийся убитым сорок лет тому назад под Омском, живет в Америке.
На это никто тогда не обратил внимания, тем более что слух принес прожженный враль и забулдыга фотограф, кочевавший из одной районной газеты в другую, Васька Тутышев.
А теперь не оставалось сомнений - Трофим жив.
Петр Терентьевич неторопливо вскрыл конверт и вынул вчетверо сложенное письмо, из которого выпала фотографическая открытка.
С открытки глядел человек лет шестидесяти или более. Бритый. В шляпе. В хорошем клетчатом пиджаке. При галстуке.
Это был Трофим. Постаревший и обрюзгший, но не потерявший крутого излома поседевших бровей. Та же знакомая отцовская горбинка на носу, тот же широкий лоб и та же ямка на подбородке. Он смотрел со снимка на Петра Терентьевича не заносчиво, не возвышая себя над ним, а даже наоборот - глаза Трофима показались Бахрушину усталыми и скорбными.
Бахрушин имел обыкновение прежде разглядеть нового человека, а потом начинать с ним разговор. Так он поступил и теперь. Рассмотрев Трофимову карточку, он принялся читать письмо, отпечатанное на пишущей машинке куда более четко и опрятно, чем это делала правленческая машинистка Сашуня.
"Мая, 12 дня, 1959 года,
город Нью-Йорк.
Любезный брат мой Петр Терентьевич!
Не удивляйся, мало ли чего не случается на белом свете. Хотел я прожить мертвым для тебя, для первой моей жены Дарьи Степановны, для всех, кто меня знал. Да не сумел.
После того как я отступил с Колчаком из родных Бахрушей, мне много пришлось постранствовать. От Колчака я убег под городом Омском. Потому что я раньше других понял, что ему скоро будет полный разгром, и я не захотел ради оттяжки этого полного разгрома класть свою молодую голову. Перебежать фронт к красным я тоже боялся, потому что не мог ожидать пощады даже от тебя, моего родного брата. И я подался в Шанхай. А из Шанхая уплыл искать счастья в Америку. Потому что мне в России ни от какой власти пощады ждать было нельзя. Если бы даже взяли верх белые, они бы меня тоже прикончили как дезертира. Ведь я же убег из ихней армии.
В Америке спервоначалу жилось мне впроголодь. А потом я повстречал русских кержаков. Они-то меня и пристроила работать на ферму в Нью-Йорк штате, к одному старому и богатому фермеру до имени Роберт. Этот Роберт мною дорожил, а потом он помер, и я женился на его вдове по имени Эльза. Она на семь лет старше меня. У нее от Роберта дочь. А у меня от нее никого не было, и теперь-то уж, само собой, никого не будет. По званию я считаюсь фермером с наемным трудом. Несмотря на это, ваш посол уважил мое чистосердечное прошение, в котором я, как принявший молоканскую веру, ничего не утаил, и велел впустить меня в Советский Союз на тридцать дней, не считая проезда туда и обратно. И наш департамент тоже не усмотрел в том, что я должен повидать брата и родное село, ничего противоречащего. За меня хлопотал Джон Тейнер. Он пишет разные разности в газетах и поедет со мной, чтобы описать, как я приеду в родное село и как я там буду жить. К тому же я, как молоканин, не должен умереть, не вымоливши не для себя, а для своей души прощения на коленях у тебя и у Дарьи Степановны, которую я бросил ради того, что боялся умереть молодым.
И если ты не простишь меня, Петрован, и не пустишь посидеть в доме, где я родился и вырос, то я хотя бы, как странник, постою под родимыми окнами, посижу на могиле отца и матери и отбуду обратно в Нью-Йорк штат на свою ферму.
Про тебя и про Дарью мне прочитали из ваших газет, где было напечатано про то, что вас вознаградили за новую породу коров орденами. Тогда-то я и возымел желание безотлагательно побывать в Бахрушах.
Знай и верь мне, мой брат Петрован, что я еду с открытой душой. Кормить себя не заставлю. Мне наменяли вашей валюты достаточно. Не имей и ты зла на меня. Встреть меня тоже с открытой душой, если даже мои грехи незамолимы перед тобой и перед моей первой женой, Дарьей Степановной.
Жить нам, Петрован, теперь уж осталось не так долго, и мы должны расстаться на этом свете как люди. Спорить нам тоже больше не о чем. Ты это поймешь, когда я тебе расскажу все без утая и откроюсь перед тобой, как на духу".
Далее следовала подпись с твердыми знаками написанная дрожащей рукой:
"Трофимъ Т. Бахрушинъ"
Четырежды перечитав письмо, стараясь как можно больше увидеть не столько в его строках, сколько сквозь них, Петр Терентьевич позвал Сашуню, попросил ее отвести Жимолость на конный двор, а сам принялся звонить в гараж, чтобы ему выслали "какую ни на есть машину, хоть бы даже самосвал".
Не прошло и десяти минут, как Бахрушин мчался на большой пожарной машине в райком.
II
И Дарья Степановна, "похоронившая" сорок лет тому назад своего мужа Трофима, в этот же день получила письмо из Америки. Письмо было доставлено молоденькой почтальоншей Аришей в телятник, где в ожидании ветеринара находилась Дарья Степановна. Оказавшись не при очках, она попросила Аришу, доводившуюся ей дальней родней по второму мужу, прочесть письмо.
Письмо сокращенно повторяло написанное Петру Терентьевичу. Неожиданность известия произвела на Дарью впечатление куда большее, нежели на Бахрушина. Но самолюбивая женщина постаралась скрыть это.
Ариша, надеявшаяся удивить село пересказом письма, так неожиданно прочитанного ею, спросила:
- Что же теперь будет-то?
Дарья Степановна, мельком взглянув на полученную вместе с письмом фотографическую открытку, как бы между прочим заметила:
- Может быть, для тебя, Оринька, и занятно было читать такое письмо, а для меня оно как непрошеный сон, который забываешь, едва откроешь глаза.
- Что и говорить, тетя Даша… Сны, как и письма, не спрашивают, когда им прийти. И другой раз до того нахально приходят - даже и не знаешь, что с ними делать.
На это Дарья ответила Арише:
- А что же тут не знать-то? Если они такие бессовестные, так нечего с ними и церемониться…
Ариша насторожилась, а Дарья Степановна принялась рвать фотографическую карточку на маленькие клочки и бросать их в сточный желоб телятника. И когда она собралась поступить так же с письмом, Ариша остановила ее:
- Что ты, теть Даш… Петру Терентьевичу надо показать…
- Пожалуй, что так, - согласилась Дарья. - Передай тогда его председателю. У меня сегодня прививка в телятнике, и мне как-то не до Америки и ни до кого.
Хотя Дарья Степановна и пыталась скрыть волнение, вызванное письмом, все же зоркая почтальонша заметила бледность на ее лице и верный признак потери спокойствия - подергивание левого века. Значит, все это не было безразлично для нее, и читай бы она письмо сама, может быть, клочья фотографической карточки не уплывали бы теперь, желтея и коробясь, в желобе стока.
- Сегодня же лично вручу Петру Терентьевичу, - весело пообещала Ариша, довольная предстоящим приездом загадочных американцев.
Девушка, покинув телятник, оставила Дарью с ее думами и воспоминаниями, а они, нахлынув теперь, шумели в ее голове так суетно, что ей, может быть впервые в жизни, было трудно разобраться в путанице чувств и решить, как она должна себя вести дальше.
Пусть Трофим был отцом ее старшей дочери. Надежды, но ведь он никогда не видел ее. Он даже не знает, есть ли у него дочь или сын. Да и захочет ли Надежда признать ожившего "мертвеца" своим отцом: она называет этим большим словом другого человека, воспитавшего и любившего ее… Но все же она порождена Трофимом…
Можно переписать метрики, изменить отчество, фамилию, считать трижды расторгнутым брак, но, несмотря на это, Трофим и Дарья навсегда останутся отцом и матерью Надежды.
Можно разорвать или сжечь отпечаток лица Трофима на фотографической бумаге, но нельзя уничтожить его черты - в изломе бровей, в повороте головы и характере - у Надежды.
Никогда не идущая на уступки человеку память не может солгать, приуменьшить, прибавить, зачеркнуть или хотя бы изменить минувшее, прожитое, перечувствованное.
Напрасно Дарья, обороняясь от воспоминаний, наступающих на нее, требует у своей памяти забыть короткую жаркую пору своей юности. Память не хочет этого.
Ветеринарный фельдшер пришел и занялся вместе с молодым практикантом прививками племенным телятам. И, кажется, можно бы умолкнуть памяти и перестать думать о том, что было так давно и что непристойно будить на пятьдесят восьмом году Жизни. А память не щадит Дарью и, как во сне, наяву сменяет одно видение другим.
Вот она, старая улица Бахрушей, где под раннюю ненастную пасху ее впервые увидел Трофим и познакомился с нею…
Вот он, дальнешутемовский черемуховый лог. Белый-белый… И она, под стать цветущей черемухе, в белом платье, крадучись пробирается по Трофимовым засечкам на деревьях в зеленый тайник…
А вот большая горница в доме Трофимова деда - тряпичника Дягилева. Свадебное застолье. Кружится голова от любви и счастья. Трофим не сводит с нее глаз… А потом молится на нее, до утра стоит перед нею на коленях, будто не веря, что они уже муж и жена…
Нет, память не хочет найти даже малого темного пятнышка в ее первой и, может быть, единственной любви. Конечно, потом тоже были хорошие чувства к Артемию… Но это были другие чувства. Может быть, и лучшие, но другие.
И если б Трофим на самом деле умер тогда под Омском, а не сфальшивил, заставив другого написать о его смерти письмо, то, может быть, и можно было простить его, как заблудившегося человека. А теперь - он жив. Он сознательно тогда, ради своей жизни, бросил и растоптал ее… Значит, ему было все равно, где бы ни жить, с кем бы ни жить, лишь бы жить.
У него и теперь, видать, недостало простого уважения к ней. Ведь не для ее радости он вздумал объявиться живым, а для себя. Подумал бы: зачем ей надо видеть его через сорок лет?
Зачем? На что?..
Шляпу завел, да ничего не накопил под шляпой.
Он хочет выпросить прощение. Пускай… А зачем оно ему? Что оно изменит в его жизни? Для самочувствия? Для облегчения? А это значит - тоже для себя.
А что же для нее?
Подумал ли, бесстыжий, что самое его письмо теперь как сальное пятно на ее ничем не замаранной жизни? А если он явится сам… Это уж не пятно, которое легко замыть прямыми и открытыми словами. Если он явится, то ей придется объяснять народу гораздо больше, чем Арише о письме. Пойдут расспросы, и дня не хватит на ответы.
Не выйдет, мистер Т. Бахрушин! Не будет этой встречи.
Ни с ней, ни с дочерью Надеждой, ни с внуками. Нет их для него. Другие - как хотят. Всякий решает за себя. Не посол же ведь, не представитель какой-нибудь, к которому нельзя не выйти, не пригласить отведать хлеба-соли…
Турист! Ну и туриствуй как угодно. Она-то тут при чем? И если уж он хочет ее помнить, так пусть помнит той, какой она была. Зачем же ей теперь показывать себя в этом возрасте?
Она не встретится с ним ни за что. Это решено…
- Говорят, письмо какое-то вы, Дарья Степановна, из Америки получили? - вдруг ни с того ни с сего спросил фельдшер, сделав прививку очередной телке.
"А откуда тебе это известно?" - хотела было спросить Дарья Степановна, но, тут же догадавшись, откуда известно фельдшеру о письме, ответила:
- Да, Иван Кузьмич, я получила письмо с того света. Да только оно ко мне имеет мало касательства. К племяннику хочу поехать. В Кушву.
- Зачем это вдруг?
- Затем, чтобы без меня к другим людям это письмо имело меньше касательства, - пресекла она показавшийся ей неучтиво начатым разговор и ушла из телятника.