Повесть И. И. Лажечникова "Беленькие, чёрненькие и серенькие" (1856) - хроника уездного городка Холодни, в котором узнаётся Коломна на рубеже XVIII - XIX веков. Знаменитый автор исторических романов соединил здесь семейные предания с гротесковой сатирой и любовной идиллией, колоритно изобразил провинциальные нравы. Книга снабжена комментариями, помогающими ей предстать перед современными читателями своеобразной "энциклопедией староколоменской жизни".
Текст публикуется по печатному изданию.
Лажечников, И. И. "Беленькие, чёрненькие и серенькие" / Вступительная статья, подготовка текста, комментарии В.Викторовича и А. Бессоновой; художник П. Зеленецкий. - Коломна: Лига, 2010. - 304 с.: илл. - (Серия "Коломенский текст").
Автор и руководитель проекта "Коломенский текст" - В. А. Викторович
Издание осуществлено при поддержке
НП "Город-Музей"
НП Культурный центр "Лига"
ISBN 978-5-98932-014-1
Содержание:
Душа Коломны 1
Беленькие, черненькие, серенькие 4
ТЕТРАДЬ I - В СТАРОМ ДОМЕ 4
ТЕТРАДЬ II - ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ГОРОДСКИЕ ЛИЧНОСТИ 18
ТЕТРАДЬ III - CОЛЯНОЙ ПРИСТАВ И ЕГО ДОЧЬ 29
Комментарии 49
Примечания 49
Иван Иванович Лажечников
Беленькие, черненькие и серенькие
Душа Коломны
Кто же лучше всего
сможет выразить образ города,
как не художник, и, может быть,
лучше всего художник слова?
Н. П. Анциферов,
"Душа Петербурга"
Города, как и люди, имеют душу. Она являлась первым поселенцам и указывала место осёдлости. Историки обычно полагают, что выбор места зависел от прагматических соображений: удобства обороны, торговли, промыслов… Однако, если оглянуться вокруг, можно уловить нечто эфемерное, что могло повлиять на окончательное решение. Красота покоряла сердца и останавливала дальнейшие поиски. Так говорил с нашими предками "дух местности". Он подчинял себе дерзания градостроителей, и веками складывалась гармония подаренного природой и созданного человеком пространства. Чтобы распознать эту гармонию, приходили мастера-художники, живописцы и поэты… Через них что-то пытается сказать нам и сегодня Душа города.
Возможно, образ есть самое удобное средство такого сообщения. Словесный же образ среди всех других - самый "вместительный". Так я понимаю высказывание Н. П. Анциферова, вынесенное в эпиграф. Не случайно с недавнего времени в отечественном литературоведении получил бытование термин "петербургский текст". Образ Северной Пальмиры в русской литературе, конечно, уникален, однако следует заметить, что Петербург, при всей исторической и эстетической компрессии, им совершённой с XVIII до XIX века, не мог говорить за всю Россию. Начиная с Пушкина и Гоголя, настойчиво звучала тема русской провинции. Отечественная литература создала колоритный и противоречивый образ провинциального города. Внутри этого большого текста сформировалась одна из малых его составляющих - коломенский текст .
В культурной памяти живёт Коломна, какой её увидели Адам Олеарий и Павел Алеппский, Николай Карамзин и Николай Иванчин-Писарев, Иван Лажечников и Никита Гиляров-Платонов, Борис Пильняк и Александр Чаянов, Иван Соколов-Микитов и Анна Ахматова…
Задача издательской серии "Коломенский текст", первую книгу которой вы держите в руках, - собрать воедино (иногда спасти от забвения) произведения, в коих живёт душа старинного русского города. Следует очистить замечательные страницы от накопившихся искажений (опечатки, цензурная правка, невежество или предубеждения издателей), а также приблизить к современному читателю с помощью комментариев.
Начинает серию повесть И. И. Лажечникова "Беленькие, чёрненькие и серенькие", имеющая ключевое значение для формирования коломенского текста.
Уроженец Коломны Иван Иванович Лажечников (1790 - 1869) ещё в пушкинские времена прославился своими историческими романами, где оживала эпоха Петра Великого ("Последний Новик"), Анны Иоанновны ("Ледяной дом"), Ивана III ("Басурман"). Эпизодически возникал в них образ старинного подмосковного города, оставленного автором в 1812 г. Последний из перечисленных романов вышел в 1838 г., и затем наступил долгий период молчания, изредка прерываемый то незавершёнными прозаическими отрывками, то малоудачными драматическими опытами. Только в 1853 г., на пороге иной литературной и общественной эпохи публикацией автобиографического очерка "Новобранец 1812 года" начался новый подъём творчества Лажечникова. Теперь русская история предстала как собственный опыт автора, свидетеля и участника её важнейших событий. Естественно, на передний план вышел образ родного города, куда Лажечников совершал теперь свои "сентиментальные путешествия", реальные и литературные.
В мае - июле 1856 г. журнал "Русский вестник" напечатал "исполненные живейшего интереса заметки о старом времени так долго молчавшего знаменитого романиста нашего И. И. Лажечникова". Представленная таким образом читателям повесть "Беленькие, чёрненькие и серенькие" соседствовала на страницах журнала, с одной стороны, с "Семейной хроникой" С. Т. Аксакова, а с другой - с "Губернскими очерками" М. Е. Салтыкова-Щедрина. По существу, между двумя этими полюсами пореформенной эпохи и расположилось произведение Лажечникова. Автор попытался соединить примиряющую эпику Аксакова и сатирическую сокрушительность Щедрина, представлявших две ведущие тенденции новой русской литературы - утверждение и отрицание. В результате получилось произведение во многом экспериментальное и переходное, как, впрочем, и породившая его эпоха. Забегая вперёд, отметим, что подобным экспериментированием - жанровым, языковым, идейным - сопровождалась и дальнейшая жизнь коломенского текста.
Жанровая пестрота бросается в глаза при чтении "Беленьких, чёрненьких и сереньких". Автор определил своё произведение как временник, т.е. повременная запись случившегося от конца XVIII века в городе Холодне (такой созвучный псевдоним носит здесь реально узнаваемая Коломна), некий аналог древним летописным сводам. Слышен голос свидетеля и участника описываемых событий Вани Пшеницына и, из другого времени, голос издателя Ваниных тетрадей (приём, напоминающий пушкинские "Повести покойного Ивана Петровича Белкина"). В то же время название повести акцентирует своеобразный реестр городских жителей: чтущие добродетель "беленькие", творящие зло "чёрненькие" и расположившиеся между ними "серенькие".
Панораму мозаичных картин города и портретов горожан начинает глава ("тетрадь") "В старом доме", целиком построенная на автобиографических мотивах: в Иване Максимовиче Пшеницыне и его близких легко узнаются сам автор и члены купеческого рода, из которого он вышел. Пшеницыны - такая же "низовая", "промысловая" фамилия, как и Л о жечниковы (именно так, через "о" именовались предки писателя), намекающая на род занятий: Ложечниковы были известные коломенские хлеботорговцы. Писатель донёс до нас картинные подробности противоречивого быта провинциального купечества. Посреди жуирующих и жирующих пенкоснимателей являются умные, предприимчивые и независимые труженики, "честные Чичиковы", о которых мечтал Гоголь. Свойственное им чувство человеческого достоинства и даже гордость, принимаемая иными за чванство, оплачены их реальным вкладом в процветание России.
"Старый дом", упомянутый в заглавии первой тетради, - прадедовский дом в Запрудах (в повести сохранено старинное название коломенской слободы - Запрудье), где родился писатель и с которым связаны первые детские впечатления. Реальное место дома можно определить путём сопоставления топографических координат "Беленьких, чёрненьких и сереньких" с архивными планами Коломны конца XVIII века. На так называемом "Проектированном плане города Коломны" 1780-х годов (хранится в Российском государственном архиве древних актов) обозначен кожевенный завод Ложечниковых в квартале между московской дорогой и нынешней Малой Запрудной улицей. Дом Ложечниковых, судя по описи усадьбы, стоял рядом с упомянутым заводом. От дома, как пишет И. И. Лажечников, был виден Бобренев (в повести Ба-ев) монастырь в просвет между заводом и мельницей на реке Коломенке (в повести Холодянке). С другой стороны дома, за московской большой дорогой, начинались поля и давший название всей местности пруд, уже засохший и обросший вековыми липами. Планы XVIII века это также подтверждают. Очевидно, старый дом Ложечниковых располагался в районе нынешней набережной реки Коломенки, где теперь возвысились "новорусские" коттеджи.
Узнаваемы многие архитектурные и природные детали городского пейзажа, запечатлённые в повести Лажечникова. Как не узнать, к примеру, дивный фокус коломенского Москворечья: "Прямо из лугов выбегает широкая река, идёт распахнувшись на город и вдруг, остановленная берегом, на котором держится старый Кремль, поворачивает углом под плавучий мост, через неё перекинутый".
Коломна-Холодня, по тонкому ощущению Лажечникова, город ландшафтный, сохранивший свойственную малым городам коренную связь с окружающей средой.
Как славно, думаем мы, что у малолетнего Вани оказался наставником дядька Ларивон - чуткий проводник в мир природы. Заметим, кстати, что к красотам коломенским привязаны у Лажечникова только его "беленькие" герои. Ларивон и нянька Домна вводят ребёнка и в мир народной фантазии - холоденских легенд, сказок, песен. Интересно, что этих двух спутников своего детства Лажечников почти не переименовывал: в автобиографии, записанной с его слов Ф. В. Ливановым, упоминаются дядька Ларион и нянька Домна.
Завершающее событие первой тетради - строительство нового дома Пшеницыных "на Московской большой улице, против Иоанна Богослова". Ныне это одна их архитектурных и культурных доминант, организующих исторический центр Коломны - Дом Лажечникова, где недавно открылся музей писателя. К его трудной и далёкой от завершения судьбе приложим тот же эпитет, которым Лажечников наградил историю строительства дома - "тревожная".
Вторая тетрадь "Замечательные городские личности" заставит современного читателя не раз вспомнить язвительные эскапады Салтыкова-Щедрина. Только надо учесть, что Лажечников не повторял великого сатирика, а предшествовал ему. Так, особенно замечательна галерея градоначальников от робкого Насона Моисеича к умеренно-хваткому Модесту Эразмовичу и к совсем уже разбойному Герасиму Сазонычу. Желчная версия "исторического прогресса", представленная эволюцией градоначальников в щедринской "Истории одного города", в первом приближении (воздадим должное!) была явлена в русской литературе именно в повести Лажечникова.
И как! Оцените иронию стиля: "Расходы просителей и вообще граждан получили быстрое развитие и преуспеяние". О блюстителях закона: "их отличали не по уму и честности, а по степени огня в крови". О прочих: "Пили очень много, но с патриотизмом". Опережающие "щедринизмы" Лажечникова объясняются прежде всего тем, что у обоих писателей был общий предшественник - гений русского смеха Н. В. Гоголь. А ещё, конечно, тем, что Лажечников как писатель ощущал необходимость дать адекватный художественный ответ надвигающейся эпохе "бесстыдства" (по определению Щедрина, сравните рассуждения Лажечникова о слове "стыд"). Так, для описания провинциального беспредела автор подбирает краски гротесковой фантасмагории: "То появлялся оборотень, который по ночам бегал в виде огромной свиньи, ранил и обдирал клыками прохожих; то судья, в нетрезвом виде, въезжал верхом на лошади и без приключений съезжал по лесам строившегося двухэтажного дома".
Не исключено, что у холоденских царьков и их ненасытной челяди были реальные прототипы. Можно припомнить корреспонденцию "Из Коломны" в сатирическом журнале Н. И. Новикова "Трутень" (23 июня 1769 г.) о судье, выведенном под говорящим именем "Забылчесть", или, почти через век, заметку в герценовском "Колоколе" о "подвигах" коломенского предводителя Скорнякова. Однако не забудем, что лажечниковская Холодня - обобщённый образ уездного города, и автора питали не одни коломенские впечатления. Он проделал большой путь по чиновной лестнице, дослужившись до вице-губернатора, так что не только секреты российского бизнеса, но и тайны отечественной бюрократии были ему знакомы не понаслышке.
Оголтелость чиновного люда и сонная одурь "кейфующих" городских обывателей - такова безрадостная рутина погружающейся во мрак провинциальной Холодни-Коломны. Щедрин пошёл до конца в разоблачительстве подгнивающих устоев русского бытия, и оно показательно рухнуло в "Истории одного города". Лажечников кинулся отыскивать более прочные опоры и обратился… к беленьким героям города-мира. Недаром его так увлекло направление, заданное Гоголем во втором томе "Мёртвых душ", в особенности завершительная речь губернатора о возможной погибели русской земли, обращённая ко всем, "кто имеет понятие какое-нибудь о том, что такое благородство мысли".
Исцеления русских болезней Гоголь ждал не от "внешних" перемен (административных, политических, тем паче насильственно-революционных), а от "внутренних": всё решает нравственный климат в обществе (тот же губернатор в своей речи советует подчинённым раскрыть забытую ими Библию). Обновиться должен сам человек, следуя своему высшему предназначению. В этом Лажечников - полный единомышленник Гоголя. В его повести "беленькие" герои, живущие по христианским понятиям, находятся в разных общественных слоях: слуги Ларивон и Домна, соляной пристав и его дочь, предводитель дворянства Подсохин, помещик Волгин. Их, увы, немного, но, вероятно, достаточно, чтобы Холодня избегла участи истреблённого Божьим гневом Содома. В этом библейском городе, обратившемся в дым, как сказано в книге Бытия, не нашлось десяти праведников, ради которых Господь был готов сохранить город. Любопытно, что эта библейская история сопровождает изображение Коломны на иконе XIX века (фотокопия её хранится в Музее архитектуры им. А. В. Щусева). Неизвестно, видел ли эту коломенскую икону Лажечников, но идея спасительности нравственной "белизны" растворена в воздухе созданной им Холодни.
Третья тетрадь "Соляной пристав и его дочь" концентрирует в себе эти упования автора. Занимательная история любви, одолевшей все преграды (Лажечников предложил русскую версию "Джен Эйр" Ш. Бронте) должна доказать читателю, как радостно жить по законам добра. И вот уже уходят во тьму все мерзости Холодни, и в ярком солнечном луче выступает праздничный город. Не случайно дом соляного пристава, как несложно вычислить (см. Комментарии), находится на излюбленном коломенцами "Блюдечке". Город - не надутая старая или новая знать, не живущая своею корыстью власть - но именно Город, душа его отплачивает, чем может, своим "беленьким" жителям.
В третьей тетради Лажечников круто поворачивает повествование в тихую заводь идиллии. На этот жанр указывает вступительное описание места действия: живописные развалины крепости, ухоженный садик, чудный вид на Москву-реку. Здесь же открыточная картинка, словно предваряющая главный сюжет: бедный рыбак причаливает утлый чёлн к берегу, где его жена, "присев на доску, стала кормить ребёнка своею грудью, на которую из-под клочка паруса упал солнечный луч. Целая идиллия!.." Идиллический мотив поддерживает "голубиная" фамилия человека "аркадской простоты", хозяина дома - Горлицын и прозвища его старых, преданных слуг - Филемон и Бавкида. Автор вполне сознательно, не боясь насмешек (а они не замедлили себя ждать) настаивал на жизнеспособности идиллического жанра. Идиллия в его глазах - не беспочвенная утопия, но изображение возможной гармонии человеческого существования. То, что этот жанр не исчерпал себя несмотря на весь трезвый позитивизм прагматического века, доказывают обращения к нему "реалистов" Гончарова, Достоевского, Лескова, Л. Толстого…
Идиллическое начало коломенского текста мы находим у Адама Олеария, который в "Описании путешествия в Московию…" (1674) рассказывает, как быстро собравшаяся на плавучем мосту толпа любопытных коломенцев с готовностью разобрала часть моста, чтобы высокая "заморская" ладья (изготовленная, впрочем, в Дединове) смогла проехать дальше по Москве-реке. Жители "весёлых местностей" чрезвычайно приглянулись путешественникам, и один из спутников Олеария немецкий поэт Пауль Флеминг пришёл даже в восторг:
Так, значит, здесь сошла ты в наше поколенье,
Святая простота, святое украшенье,
Ушедшее от нас? Так, значит, вот страна,
Что честью, правдою и до сих пор полна?
Скорее всего, это преувеличение, но ведь было же что-то в наших предках, что дало повод к столь замечательному вопросу?
Убедительно изобразить положительного героя всегда труднее, чем отрицательного. Читателю судить, насколько справился с этой задачей И. И. Лажечников. Заметим только, что и здесь он нащупывает художественные решения, не чуждые русской литературе XIX века. Едва ли не все его "беленькие" герои - чудаки, "возвышенные уроды", как их называет повествователь, нарочито подыгрывая голосу толпы (как затем Достоевский в романе "Идиот"). Честность соляного пристава, не берущего взяток ни при каких условиях, вызывает общее недоумение: "подлинно ли он русский: такие-де чудаки у нас и не родятся", "хочет, дескать, перевернуть весь шар земной". Сам Горлицын даёт на редкость простое и даже "материалистическое" объяснение: "Может быть, оно и глупо, но что же делать? Это в моей натуре".
"Белизна", по Лажечникову, не следствие общественных условий, а свойство самой природы человека, "образ Божий" в нём. Правда, и на общество, на воспитательную функцию власть имущих он всё-таки не перестаёт надеяться. Когда губернатор публично обратил внимание на бескорыстную службу соляного пристава, это произвело впечатление: "Воздаяние чести только одному честному сильно действует на нравственность должностного общества".
Уездный город Лажечникова поворачивается к нам разными своими гранями, формируя противоречивый образ русской провинции. Нельзя сказать однозначно: провинция нас спасёт или провинция нас погубит. Автор останавливает свой "временник" на середине пути. Если с "чёрненькими" и "беленькими" всё понятно, то в какую сторону двинутся "серенькие"?