Олег Радзинский заканчивал филологический факультет МГУ, когда в 1982 г. был арестован КГБ и впоследствии осужден по обвинению в "антисоветской агитации и пропаганде". Освобожден в 1987-м, в том же году эмигрировал в США. После аспирантуры Колумбийского университета по специальности "международные финансы" и многолетней работы на Уолл-стрит вернулся в Москву в 2002-м, чтобы возглавить совет директоров крупнейшей российской интернет-компании Rambler. Он оставался на этом посту до 2006 года. В настоящее время проживает во Франции. Герой романа "Суринам" Илья Кессаль, советский эмигрант, живёт в Нью-Йорке и собирается стать инвестиционным банкиром. Его жизнь неожиданно меняется, когда Адри, красивая креолка, в которую он влюблен, приглашает Илью посетить своих родных в Южной Америке. Оказывается, семья Адри практикует Уатта-Водун, древнюю африканскую магию: Илью увозят в джунгли, где ему предстоит загадочный обряд. Выясняется, что не только приезд Ильи в Суринам, но и вся жизнь были предопределены заранее и подчинены таинственному Плану, которому служат все окружающие его люди. Илье открывают главную тайну всех религий: как человеку стать Богом. В буквальном смысле. Только стоит ли?
Содержание:
НЬЮ-ЙОРК 1 1
НЬЮ-ЙОРК 2 2
НЬЮ-ЙОРК 3 3
НЬЮ-ЙОРК 4 4
НЬЮ-ЙОРК 5 5
НЬЮ-ЙОРК 6 7
ПАРАМАРИБО 1 7
ПАРАМАРИБО 2 9
ПАРАМАРИБО 3 9
ПАРАМАРИБО 4 10
ПАРАМАРИБО 5 11
ПАРАМАРИБО 6 12
ГЕШИКТЕ ПЛААТС ВАН МАХТ 1 13
ГЕШИКТЕ ПЛААТС ВАН МАХТ 2 14
ГЕШИКТЕ ПЛААТС ВАН МАХТ 3 15
ГЕШИКТЕ ПЛААТС ВАН МАХТ 4 17
ПАРАМАРИБО 7 18
ПАРАМАРИБО 8 20
ПАРАМАРИБО 9 21
ПАРАМАРИБО 10 22
ПАРАМАРИБО 11 24
ПАРАМАРИБО 12 28
ПАРАМАРИБО 13 30
КОППЕНАМЕ РИВЕР 1 31
КОППЕНАМЕ РИВЕР 2 32
КОППЕНАМЕ РИВЕР 3 33
КОППЕНАМЕ РИВЕР 4 38
КОППЕНАМЕ РИВЕР 5 41
КОППЕНАМЕ РИВЕР 6 44
ХЕБИВЕРИ МАУНТЭН 1 45
ХЕБИВЕРИ МАУНТЭН 2 46
ХЕБИВЕРИ МАУНТЭН 3 48
Олег Радзинский
СУРИНАМ
Роман
Что там, за занавесью тьмы?
Омар Хайям
НЬЮ-ЙОРК 1
ОТЕЛЬ, куда они ездили ту зиму, был вовсе не отель, а дешёвый мотель; им владела толстая индианка. Мотель был недалеко от дома его женщины, но об этом оба старались не думать.
Когда они приехали первый раз - шёл дождь, и небо пыталось сесть на деревья пониже, - Илья заполнил регистрационные формы на мистера и миссис Джоунз. Номер машины он также записал неправильно, но не потому, что хотел обмануть, а просто не помнил. Выходить же под дождь и смотреть было глупо. "Впрочем, - решил тогда Илья, - у мистера и миссис Джоунз мог быть именно такой номер". Самое интересное - он угадал: от мистера и миссис Джоунз можно было ожидать чего угодно.
С той поры они обжили все комнаты в мотеле - все девять. Их любимой стала шестая. Собственно, от других она не отличалась ничем, кроме номера.
Комнаты были обшиты сосновыми досками, и это, как все деревянное, напоминало Россию. Окна, выходившие на дорогу, были закрыты тяжёлыми шторами, и потому темнота наступала, как только закроешь дверь. От досок темнота казалась коричневатой и раздвигала стены в невидимый простор.
В комнате всегда стояла ночь, и это было важно: ведь других ночей у них не было. Все их ночи случались днем, раз в неделю, и длились четыре часа оплаченного гостиничного времени. Short-rest stay - это было название их любви. Это было название светившейся деревом темноты и скользящих по телу губ. А мимо - по дороге на Филадельфию - спешили машины, проникая в их украденную сосновую ночь шелестом шин и общим безразличием дня.
Перед тем как расстаться - до следующей недели, - женщина плакала. Потом она уходила в ванную и долго, старательно красилась. Илья молчал и ждал, пока они выйдут из номера, оставив позади свою любовь, шёпот незначащих слов и память тел о недавней близости. Ключ они клали на телевизор: за номер Илья платил заранее.
Прощание на станции было коротким: их могли увидеть её знакомые. Илья садился в электричку и ехал обратно в Нью-Йорк, в другую жизнь, домой. А женщина возвращалась в свою жизнь, где ему не было места.
И снова начинало тянуться их параллельное существование - до следующей недели. В этой, отдельной от неё жизни, были другие женщины, появлявшиеся на ночь, на две, редко дольше. Илья говорил им те же слова, что и ей, только по-английски.
Однажды - ещё до того четверга - Илья рассказал Антону о странной несвязности, отдельности своих существований: словно он живёт много жизней за много разных людей. Некоторые жизни жились линейно, одна за другой, но такие разные, такие не имеющие отношения друг к другу, что порой Илье не верилось, будто это происходит с ним одним. Другие жизни жились параллельно, словно в смежных пространствах, и он переходил из одной реальности в другую, сосуществуя в разных своих проживаниях. Антон, живший связно и последовательно, логично живший, советовал Илье подумать, для чего это дано.
- Всё - урок, - говорил Антон; это был период его увлечения каббалой. - События важны не сами по себе, а для осознания урока: что нам пытаются сказать, чему научить.
Отец Антона был известный гурджиевец, ещё с Москвы. По четвергам в их квартире в Граммерси Парк собиралась двуязычная эзотерически настроенная толпа, и люди яростно спорили о давно ненужных вещах.
Антон - младший сын - сидел молча и слушал. Семья не считала Антона умным ребенком. Умным, гениальным даже, слыл его брат, которого Илья никогда не видел. Антон в семье считался красивым, и им был.
Про брата в их доме не говорили, и Илья узнал о нём не сразу. Как-то Антон сказал, что последние три года они жили в одной комнате и молчали. Брат перестал разговаривать, не отвечал, когда к нему обращались, и Антон прекратил попытки пробиться в это отдельное существование; он тоже замолчал. Больше всего, сказал Антон, ему хотелось знать, молчат они об одном и том же или о разных вещах.
Потом брат ушёл.
Родители пытались его отыскать, но постепенно смирились с его отсутствием, как Антон когда-то смирился с тишиной в делимом ими пространстве. Позже выяснилось, что- брат уехал; куда, не знал никто. Просто уехал. В никуда.
- И что, он так ничего и не сказал за три года? - не мог поверить Илья. - Ни слова?
- Ни слова, - подтверждал Антон. - По крайней мере, со мной. Последний год он даже из квартиры не выходил. Сначала читал, а потом и читать перестал. Лежал и молчал. Ел раз в сутки, ночью, когда все спали. Я сначала подсматривал, а потом перестал: ну ест и ест.
Илья любил представлять этого брата: как тот лежал целыми днями и думал о тайных вещах.
Как ждал, когда все уйдут из дома смешиваться с новым ритмом вещей, вдыхать влажный воздух неродины и совершаться, реализовываться в чужой повседневности.
"Что он узнал такое, что сделало слова ненужными, нежелательными, дало возможность от всего отказаться?" - хотел понять Илья. Он видел это знание как тёмную вязкую живую массу внутри брата - тот был без имени, абстрактная отдельность от мира, что требует всё назвать.
Илья вспомнил, как в Лефортовской тюрьме он однажды делил камеру с таким молчуном. Там ещё была третья шконка - напротив двери, но она стояла пустая, и свет от лампочки под потолком тускло прятался в неровностях сварных швов её безматрасной голизны.
Антон соглашался, что брат мог узнать, познать, понять нечто за пределами ежедневного смысла, и это отделило его ото всех.
- Он же гений, - объяснял Антон. - И раньше таким был. Только разговаривал.
О брате Антон всегда говорил по-русски: тот был частью детства, всё ещё продолжавшегося там, в другой, далёкой стране, в другой реальности-нереальности, где когда-то были дача и бабушка.
- Кошка рожала каждое лето, - рассказывал Антон (уже по-английски). - Притом неясно от кого: на соседних дачах котов не было.
У него и теперь жила кошка, делившая его квартиру - узкий пенал студии на Ист 11-й Стрит - с ним и навещавшими его женщинами. Целый день кошка сидела в мутном окне четвёртого этажа и смотрела на жизнь.
Дом был без лифта, и лестница пахла всеми квартирами сразу. Напротив Антона жил сумасшедший старик-поляк; когда к Антону приходили гости, он открывал дверь и мочился наружу. Ночью дед ходил по этажам и разговаривал с призраками, населявшими его одиночество. Призраки сидели на перилах, матово светились и скучали. Старик им надоел, и они ждали, когда он умрёт.
НЬЮ-ЙОРК 2
BCE началось в тот четверг.
Илья жил в Нью-Йорке и пробовал побороть страх, едкий, как запах болезни: а что, если внешний, видимый мир - это всё и нет никакого иного, потаенного смысла за его материальной очевидностью. Верить в такое было невозможно, стыдно даже; где-то, сокрытое ото всех, пряталось тайное, конечное знание, которое нужно обнаружить и заслужить.
Был апрель, Илья точно помнил, что апрель, но не помнил, почему это так важно. Манхэттен цвёл тополями, и швейцары на Парк Авеню грелись на неожиданном солнце перед подъездами, прятавшими богатых от остальных. На улицах и в парках снова поселились бездомные. В городе стало больше света, длинноногих женщин и крыс.
В тот вечер Илья опоздал: он никак не мог закончить отчёт о дневной динамике между иеной и долларом, а его полагалось закончить до семи вечера. В семь по Нью-Йорку открывалась токийская биржа, и трейдеры должны были сформировать взгляд на валюты. На Уолл Стрит это называлось currency view. Илья отвечал за currency view. Обычно он заканчивал к шести и отправлял написанное - три страницы графиков и мнений - в торговый зал. Потом он отвечал на звонки трейдеров, которые требовали объяснений и задавали вопросы. Он знал их только по голосам и никогда не видел. Они жили в телефонной трубке, и Илью это устраивало. Он придумывал им жизни и не верил, что их реальность окажется интереснее его выдумок.
Но сегодня был четверг, и Илья опаздывал в другую реальность - свою собственную. Каждый четверг после работы он приходил в большую бестолковую квартиру родителей Антона, где говорили о неведомом и важном. Из окон их гостиной был виден прямоугольник Граммерси Парк. Граммерси Парк не был парком. Это был маленький сквер с детской горкой и качелями. Названия не соответствовали сути вещей. Особенно на центральном Манхэттене.
В тот четверг собралось до странного мало народу. Обычно приходило человек тридцать, часто больше, но в тот самый четверг людей в пустоватой гостиной Бреславских было много меньше, чем всегда. Илья пришёл последним - время уже лениво двигалось между восемью и следующим часом. Этот отрезок вечера всегда казался Илье самым медленным.
Спор шёл об ангелах. Ангелы как посредники между богом и людьми - зачем? Ави, бруклинский каббалист, много лет живший в Верхней Галилее, к северу от долины Бет-Керем, ёрзал верхом на стуле и кричал. Его черноглазая жена, привезённая из Израиля как трофей, сидела рядом, держа мужа за руку, и смотрела на Антона: она спала с ним последние несколько месяцев, по вторникам. Антону нравилось, что она всегда приносит что-нибудь вкусное для кошки.
- Понятно, откуда ангелы. - Ави проглатывал звуки, так что у него получалось "агелы". Когда речь шла об особенно важном, Ави проглатывал целые слова. - Талмуд ясно говорит, - кричал Ави, - ясно: "Ангелы пришли из Вавилона". До Первого Вавилонского пленения ангелов в иудаизме вообще не было. Ангелы - просто посланники, потому что он не хотел больше с людьми. Вот что важно: почему бог покинул людей. Он ушёл и оставил вместо себя книгу, которую нужно разгадать. Тора - это загадка: где бог? Как призвать обратно? Как сделать, чтобы он к нам вернулся?
Мать Антона меняла пепельницы и предлагала гостям травяной чай. Она оставалась красивой без всяких усилий, и каждый раз, когда они встречались глазами, Илья сознавал, что ей известны его мысли о ней. Это было стыдно, но не очень.
- Ави, - сказал Антон, - чтобы он вернулся, надо понять, почему он ушёл.
Антон сидел на полу: ноги скрещены, прямая спина. Он мог сидеть так часами - не уставая, не двигаясь. Ему хватало движений на работе: Антон преподавал каратэ в маленьком гимнастическом зале на Бауэри, который ближе к полуночи превращался в танцклуб. Хозяин клуба, Лэнни, пожилой танцовщик с синими волосами, безуспешно пытался его соблазнить обещаниями новых ощущений. Антон улыбался и говорил, что подумает. Он не хотел обижать Лэнни. Он просто не верил, что ощущения будут такими уж новыми.
- Я знаю, почему он ушёл. - Ави порывался встать, но жена держала его за руку: она знала, что стоя Ави начнёт кричать ещё громче. - Когда я учился в ешиве, нам рассказывали про Тамид: древние евреи дважды в день сжигали ягнят, утром и вечером. Это, собственно, и была основа их отношений с богом. Они сжигали ягнят, и бог питался дымом, воскурениями. Они кормили бога, и он защищал Израиль. Понимаете? Это и был договор между богом и евреями.
Илья был единственный, кто кивнул. Все остальные то ли не слушали, то ли не понимали. Хотя что тут было не понимать.
- И?.. - Илье хотелось поддержать Ави. - Что произошло?
- После первого разрушения Храма Тамид прервался. - Ави наконец прекратил попытки встать и послушно уселся рядом с женой. - Жрецов-левитов угнали в Вавилон, и некому стало кормить бога. Да и негде. Вся избранность евреев, собственно, и заключалась в этом обряде. А они перестали. И бог нас покинул.
- Да, - вздохнул отец Антона. - Теперь он ест где-то ещё.
Они выдерживали принятый здесь тон дискуссии: без пафоса и мистицизма. Здесь приветствовались лишь новые факты либо новые интерпретации уже известного. Считалось, что самое простое - часто самое верное. Самые парадоксальные вещи должны были произноситься обыденным тоном и несложными словами. Все, кто сюда приходил, уже прошли путь блуждающих в тайном знании и больше не верили в неясные объяснения мира. Тайна должна быть простой: покинул, потому что не кормили.
Илья работал аналитиком на Уолл Стрит и знал, что анализ строится на исключении всех возможностей, кроме одной - верной. Он предсказывал будущее каждый день. Для этого нужно было рассмотреть и исключить всё, что могло противоречить единственно возможной версии событий. Он решил начать с главного утверждения Ави и подвергнуть его сомнению.
- Почему же бог нас покинул? - спросил Илья. - Он продолжает себя проявлять. Надо только уметь читать знаки.
- Именно, - обрадовался Ави. - Теперь он себя проявляет, а раньше являл. И не только евреям. Всем. Почитай любые мифы: он или, скорее, они физически были с людьми. Учили, наказывали. Взаимодействовали. А потом пропали. Ушли.
- А Христос? - Илья пытался вспомнить другие свидетельства физической манифестации бога. Он просто решил начать с наиболее известной. - Бог явился как Христос.
- Вы действительно верите в эту историю? - Человек - он раньше молчал, сидя в углу, задвинутый столом, - был очень высок и как-то странно, неожиданно лыс. - Во что вы там верите?
Илье нравился Христос. Он не верил в него как в Сына Бога; скорее, Христос ему нравился как литературный персонаж. Илья вырос в литературной московской семье, и всё его детство прошло в разговорах о литературе. К родителям приходили друзья, и они говорили о книгах и тех, кто их написал. Больше они ни о чём не говорили. Илье казалось, что они все заблудились в литературе.
- Я верю, что Иисус был Христос, Мессия, Божий посланник, - сказал Илья. Он в это не верил, но ему нужно было выстроить аргументацию. Ему сразу не понравился этот высокий. Тот смотрел на Илью и отчего-то радостно сглатывал. - И не только посланник: он сам был божественен, что доказало его воскрешение. Стало быть, бог продолжал нам являться.
- Замечательно, - обрадовался высокий, - вы совершенно правы. Христианство как религия действительно организовано вокруг этих двух утверждений: Иисус был Христос, и он был распят, но воскрес. Всё остальное - биография, а не догматы веры. Его слово божественно, потому что он был помазан как Мессия. Он сам божественен, потому что был распят, но воскрес. Соответственно, чтобы доказать или опровергнуть эти утверждения, мы должны сконцентрироваться на трёх эпизодах: Помазание, Распятие и Воскрешение. Правильно?
Илья кивнул. С этим было трудно спорить.
- Вот и хорошо, - непонятно чему обрадовался высокий. - Правильно. - Ему нравилось это слово. - К сожалению, у нас нет других свидетельств об этих событиях, кроме Евангелия. Одного этого уже достаточно, чтобы подвергнуть сомнению утверждения христианства, поскольку у нас нет независимых свидетельств. Это я говорю как юрист, - пояснил высокий. - Но я готов работать с тем, что есть.
Он обернулся к матери Антона и попросил принести Новый Завет. Та скоро вернулась с книгой. Она называла высокого Роланд. Теперь у него было имя. Но больше от этого он Илье нравиться не стал.
- Смотрим, смотрим. - Роланд искал нужные страницы. - Ага, здесь. - Илья заметил, что Роланд не глядит в текст, а просто держит книгу раскрытой на нужном месте. - Начнём с помазания. Матфей и Марк указывают дом Шимона Прокажённого в Вифании как место помазания, а Иоанн, например, - Роланд перелистнул страницы, быстро найдя нужное место, - Иоанн утверждает, что это случилось в том же городе, но в доме Лазаря и его сестер Марии и Марфы. Так, что говорит об этом Лука? Смотрите, он соглашается, что помазание произошло в доме Шимона, но не Прокажённого, а Шимона Фарисея, и притом в совершенно другом месте: в галилейском городе Наин, а не в иудейской Вифании. То есть не только в другом городе, но и в другой провинции. Неясно, где же всё-таки Иисус был помазан как Христос.
- Да что Лука? - вмешался Ави. - Лука вообще грек; что он знал? И писал он через семьдесят лет после событий.