Наш современник, заброшенный в шестнадцатый век, не только выжил, но и неплохо там устроился, став одним из богатейших людей государства. Но останавливаться на этом он не имеет права. Вот и приходится лезть в политику, втираться в царское окружение. А один день, проведенный в этом серпентарии, можно смело засчитывать за десять. Но и здесь вроде он начал осваиваться: мало того что убить себя не дает, так еще умудрился самого Малюту Скуратова завербовать. Да и молодой царь почти что в друзьях у нашего героя. Только, оказывается, этого недостаточно, чтобы всерьез влиять на события. Есть еще некий тайный орден, вершащий судьбы всего человечества. И без "разборки" с главой этого ордена не спасти империи. Ни в прошлом, ни в будущем.
Алексей Фомин
Спасти империю!
Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.
© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ()
I
Занятно все-таки устроена психика человеческая. Скорее даже не просто психика, а вся психоэмоциональная сфера в целом. Ведь частенько бывает так, что сознание диктует человеку одно, подсознание шепчет ему о втором, а инстинкты просто вопят о третьем. И на все это накладывается целая гамма чувств и эмоций, испытываемых человеком во время этого дичайшего душевного раздрая.
Еще несколько минут назад, засыпая на пухлых царских перинах, Валентин чувствовал себя отпускником-курортником, отправляющимся к теплому морю, чтобы понежить себя любимого сладчайшим бездельем после тяжких трудов и не самых простых испытаний. Но стоило ему проснуться в лобовской лаборатории и вкратце доложить о результатах своего полета, как его мозг принялась терзать отвратительная, но оттого не перестающая быть справедливой, мыслишка: "Скорее, скорее! Время здесь и время там – это примерно один к десяти. Я должен успеть вернуться в шестнадцатый век, пока этот чудик Михайла Митряев еще спит сладким сном. Не то он мне там таких дел наворотит…"
А вот этого никак нельзя было допустить. Ведь первый день в Александровской слободе сложился как нельзя лучше. Все, что Валентин планировал вместе со своими друзьями, удалось претворить в жизнь на "пять" с плюсом. И результат не замедлил сказаться – дружеское расположение молодого царя, считай, завоевано, да и всесильный регент, царский дядька Никита Романович, отнесся к гостям весьма благосклонно. Царские дружки, сопляки избалованные, восприняли, правда, Валентина в штыки, но это ерунда. Чувствуют пацаны, что их мягко, вежливо, но настойчиво взялись оттирать от царя, вот и злобятся.
Но Валентина они беспокоили меньше всего. Да, они здесь внешний антураж создают. Все эти дикие выходки и проделки, шокирующие добропорядочных бояр и пугающие попов, – их извращенного ума и шаловливых ручек дело. Но погоду здесь делают не они. Есть в слободе люди посерьезнее. И пострашнее. Об этом Валентин догадывался еще в Ярославле, а первые часы пребывания в Александровской слободе лишь утвердили его в этом мнении.
Знакомство с царевичем Иваном Ивановичем и вручение ему подарков прошло на "ура". Новый знакомец так приглянулся тринадцатилетнему Ивану, что он даже распорядился выделить в своем дворце покои для посланцев земства. Продолжиться знакомство с обитателями слободы и порядками, в ней царящими, должно было на пиру, на который Валентин и его друзья получили самоличное царское приглашение. Земцы едва успели расположиться на новом месте и обменяться первыми впечатлениями от увиденного (Валентин, правда, вместе с парой мастеровых еще успел поглядеть на зал, где обычно проходят пиры царские. Мастеровые кое-что обмерили, прикинули и пошли готовиться), как появился служка с уведомлением о том, что царь велит всем собраться в пиршественном зале. Вместе с приглашением он вручил каждому из приглашенных земцев черную монашескую рясу.
О царских пирах в Ярославле говорили разное. И Валентин постарался собрать все эти слухи, сплести воедино и тщательно проанализировать их. Рассказывали о чудовищном пьянстве, о непотребных плясках с распутными девками, а также об издевательствах над земцами, тем или иным образом оказавшимися за пиршественным столом. Поначалу шутили хоть и грубо, но без членовредительства. Если же земец, избранный мишенью для идиотских шуток царского окружения, вместо того чтобы покорно стать всеобщим посмешищем, вдруг начинал сопротивляться, а паче того, еще и пытался пристыдить охальников, то заканчивалось это плохо. Могли и в загородку к медведю пихнуть, а то и просто, без затей, кинжал под ребро сунуть.
В этих слухах, в частности, упоминалось и о том, что на пир царевы люди сходились одинаково одетыми – в монашеские рясы. Это у них символизирует принадлежность к единому духовному братству, ну и смирение якобы. Уже на пиру рясы сбрасывались, и гульба после того шла так, что дым коромыслом. А случайно заехавшие в слободу либо приглашенные, не принадлежащие к опричному братству, сидели за столом в своем платье, без ряс. И это их сразу выделяло из общей массы. Здесь же Иван прислал своим гостям монашеские одеяния, чтобы они не отличались от всех своим видом. И это был добрый знак.
В назначенный час по коридорам, лестницам и переходам дворца потянулись черные ручейки "монахов", спрятавших лица под просторными капюшонами и смиренно сложивших руки на животе. Валентин, выглянув из своей комнаты, проводил взглядом одну группу эдаких вот "братьев" и, дождавшись появления второй, сделал знак своим – выходим, мол. Дон Альба, Силка и Ероха, тоже нарядившиеся в широченные рясы, пристроились вслед "монахам". Замыкал процессию ряженых Валентин.
У входа в пиршественный зал их невольные проводники, против ожидания, не остановились, а прошли внутрь через широко распахнутые двери и, разойдясь по залу, уселись каждый на свое место. Столы, стоящие буквой "П", не располагались посередине, а были смещены к одной из стен так, что в зале еще оставалось достаточно свободного места. У поперечины "П" с наружной ее стороны стояли стулья с высокими, прямыми спинками, покрытыми искусной резьбой. Вдоль остальных столов стояли простые лавки по обе стороны. "Монахи" уверенно, без суеты и какого-либо шума рассаживались по лавкам. Похоже, место каждого здесь было заранее определено и оставалось всегда неизменным.
Валентин с товарищами невольно притормозили, остановившись посреди зала и усиленно соображая, где бы им пристроиться. Стулья, судя по всему, предназначались для царевича и его приближенных. Там бы и надо было оказаться Валентину. Но эта часть стола до сих пор была не занята, а стать первым за царским столом Валентин по вполне понятным причинам не стремился. Неизвестно, сколько бы длилось это замешательство, но тут один из монахов схватил Валентина за рукав рясы и слегка потянул к себе. Валентин обернулся. Из-под низко надвинутого на лицо капюшона на него блеснули озорные глаза Ивана.
– Пойдем со мной, – молвил он.
– А мои друзья, ваше величество? – так же тихо спросил Валентин.
– Пусть сядут там… – Иван указал рукой на конец одного из столов.
Валентин последовал за царем, в то время как Ероха, Сила и дон Альба расположились там, где им было указано. Стоило царевичу занять свое место за столом, как места рядом с ним мгновенно оказались заняты. Валентин, не готовый к такому повороту событий, так и остался стоять несолоно хлебавши. Но не успел он присмотреть себе свободное место, как царевич пихнул кулаком в бок своего соседа.
– Федька, уступи место Михайле, – зашипел он на своего соседа справа.
– Отец магистр-игумен, негоже параклисиарху на куличках сидеть, – ответил тот. – Мне же молитву читать…
– Хорошо, – частично согласился с ним царевич, – сядь по леву руку.
– Но там же отец келарь сидит.
– Ничего, пересядет. – Иван дернул за рукав сидевшего слева от него. – Афонька, пошел вон.
Тот дернулся от неожиданности, но перечить не стал. Послушно поднялся и пересел на пустовавшее место в конце царского стола. В результате этой рокировки наконец-то освободилось место для Валентина. Едва он уселся справа от царевича, как тот зашептал ему на ухо:
– Про нас многие болтают нехорошее. Мол, чуть ли не богоотступники мы… Слышал небось?
Валентин лишь пожал плечами, не зная, что ответить на этот кажущийся столь простым вопрос. Но Иван и не ждал, оказывается, от него ответа, тут же уверенно заявив: – Брехня все это. Сейчас сам увидишь. На самом деле у нас тут строго. Орден монахов-воинов. Триста человек нас. И все сейчас за столом на трапезу собрались. Я – магистр-игумен, Федька Романов – параклисиарх, а Афонька Вяземский – келарь.
– Можно начинать, отец магистр-игумен? – прозвучало слева.
– Давай… – разрешил Иван.
Спрашивавший поднялся и, низко опустив голову, что, видимо, должно было обозначать высшую степень смирения и благочестия, нудным голосом принялся бубнить слова молитвы. Все "монахи", сидевшие за пиршественным столом, вслед за "отцом параклисиархом" склонили покрытые капюшонами головы к сложенным лодочкой ладоням.
"Как-то все это не очень по-православному выглядит, – заключил Валентин, глядя на эту картину. – Хотя могу и ошибаться. Эксперт я в этом вопросе никакой. Но ясно, что здесь больше игры, чем истинной религиозности. Параклисиарх… Келарь… Магистр-игумен… Вряд ли это исходит от Ивана. Скорее, Федьки Романова придумка. Ведь если мне не изменяет память, то он станет после Смутного времени не только отцом первого царя в династии Романовых, но и патриархом, и фактическим правителем. Оказывается, тяга к игре в монашество ему свойственна с юности…"
Пока Федька читал молитву, слуги покрыли столы скатертями из грубого, плохо отбеленного полотна и принялись уставлять их едой и питьем. На столах появились простые деревянные блюда с квашеной капустой, мочеными яблоками и солеными огурцами. Черный хлеб, нарезанный крупными кусками, положили перед каждым монахом. По куску на брата. На каждых четверых ставили на стол глиняный кувшин с каким-то напитком. И никакой посуды, если не считать глиняных же стаканов, поставленных перед каждым.
"Параклисиарх" закончил читать молитву и, осенив "братию" широкими размашистыми крестами, благословил начинать трапезу. Все так же молча, степенно, несуетно братья наполнили из кувшинов свои стаканы и принялись вкушать поданную им постную пищу, время от времени запивая ее небольшими глотками. За царским столом было все то же, что и за другими. Вот только стаканы наполнили слуги.
– Видишь, как у нас? – шепнул Валентину царевич. – Умеренность, скромность и благочестие.
– У-умм, – промычал Валентин, не зная, хвалить иль осуждать за столь примерное лицемерие.
– Ты еще завтра увидишь, как мы заутреню служим, как в колокола звоним… До свету начинаем.
– У-умм, – вновь промычал Валентин.
– Ты ешь, ешь… Чего же ты?
Валентин, побуждаемый царевичем, взял с блюда моченое яблоко и надкусил. Отличное яблоко! Надо бы разжиться здесь этим рецептом. В жизни Валентину не доводилось пробовать столь вкусных моченых яблок. Он отхлебнул из стакана. Пиво. Достаточно жиденькое. За без малого год, проведенный в шестнадцатом веке, Валентин привык к тому, что пиво здесь варят плотное и достаточно крепкое. У братьев же монахов даже пиво постное.
Время от времени царевич что-то шептал ему на ухо, и Валентин односложно отвечал: "У-умм", – неопределенно кивая. Царевичу, видимо, очень хотелось произвести благоприятное впечатление на представителя земства, а Валентин терпеливо ждал окончания затянувшегося первого акта. То, что представление затянулось дольше обычного, можно было понять по негромкому шуму, с некоторых пор возникшему за столом. "Братия", судя по всему, недоумевала, но выразить открыто свое удивление все же не спешила. Первым решился Федька Романов:
– Отец магистр-игумен, разреши… А?
Царевич обернулся к нему и замер в кратковременном раздумье. И тут Федьку неожиданно поддержал Валентин:
– Да, отец… Магистр-игумен, разреши.
– Давай, – радостно согласился царевич.
Федька вскочил на ноги и принялся стаскивать с себя рясу. Триста "монахов" только и ждали этого знака. Сразу же послышался гул множества голосов, шарканье ног и стук отодвигаемых лавок. Все как один дружно сдирали с себя рясы. Через несколько мгновений за пиршественными столами сидели не занудные монахи, а триста прекрасных витязей, блистающих золотой парчой своих нарядов. И со столами произошло чудесное превращение. Полотняные скатерти слуги свернули в большие узлы, унося в них постную еду и убогую посуду. На столах тут же оказались красные бархатные скатерти и серебряная посуда перед каждым гостем. На серебряных блюдах вносили в зал и расставляли разнообразную дичь. Были тут и лебеди в белоснежных перьях, сидевшие в посуде как живые, и жареные перепела, из тушек которых были сложены целые пирамиды, и много еще чего другого. "Да, – подумал Валентин, – кухня здесь – целое предприятие. Наверняка не меньше сотни человек трудится".
Но это было только начало, как оказалось. Во время наступившей части банкета уже громко звучали голоса, время от времени провозглашались тосты и здравицы. Заиграла музыка, но в целом все по-прежнему продолжалось чинно-благородно, ибо выпито было еще не так много. Наливали же всевозможные меды, и в питье никто никого не ограничивал. И часа не прошло, как слуги внесли в зал эту перемену блюд, еще не всех лебедей распотрошили, ободрав с них белые перья, еще не все тетерева, гуси и утки были доедены, как последовала новая перемена. На этот раз на столы стелили скатерти парчовые и посуду ставили золотую. Стол завалили всевозможными кушаньями из рыбы и мяса. Вино полилось рекой. Негромкую струнную музыку сменил хор в сопровождении целого оркестра рожечников. В зале появились скоморохи с медведем. Для начала они продемонстрировали примитивную и похабную пьеску, где толстопузый безмозглый боярин пытался соперничать с молодцом-опричником за любовь и благосклонность некой анонимной красавицы. Естественно, боярин, лузер и импотент, был посрамлен. Представление вызвало у публики бешеный восторг. Дальше скоморохи показали набор простеньких гимнастических и жонглерских трюков. В заключение мишка, держа в передних лапах шапку, отравился собирать подаяние со зрителей. Если кто-то из опричников, отвернувшись в сторону, не обращал внимания на мишку, тот, прижав к себе одной лапой шапку, второй начинал трясти невнимательного жадюгу за плечо. Накал эмоций у зрителей был запредельным. Тем более что выпито было уже немало.
Именно в этот момент Валентин почувствовал, что приспело время для демонстрации очередного подарка. Он склонился к уху Ивана и зашептал:
– Ваше величество, вы хотели увидеть то, что умеет тигр. Прикажите…
– Что? Здесь? – удивился царевич. – Ты же говорил, что он опасен.
– Конечно, опасен. Но он будет вместе со своим учителем. Ведь никто же не считает опасным вот этого медведя… – Валентин мотнул головой в сторону дрессированного зверя, удалявшегося от них. – Впрочем, как хотите…
– Хочу, конечно хочу, – зажегся царевич. – Вели привести его!
Валентин поднял руку над головой, и Силка, давно ожидавший этого сигнала, сорвавшись с места, выбежал из зала. А пир продолжался своим чередом. Царевы люди уже основательно поднабрались. Над столами повис гул голосов, по громкости соперничающий с хором и оркестром. Но в целом все было вполне пристойно. Никто никого за грудки не хватал, в морду не бил и ножиком не размахивал. "Да по сравнению с нашими свадьбами это просто детский утренничек", – усмехнувшись про себя, подумал Валентин.
Тигр дал знать о своем приближении громким рыком. Не сразу, постепенно смолкла музыка, оборвали свои споры пирующие. Сначала в зале появились двое мастеровых, расположивших большим квадратом на полу четыре ящика. Установили и тут же ретировались. Тигр вошел в зал, шествуя рядом со своим проводником-индусом смирно, как дрессированная собака. В зале мгновенно установилась мертвая тишина. Индус провел тигра по периметру квадрата, образованного ящиками, и усадил на один из них. В одной руке он держал цепь, идущую к ошейнику зверя, во второй – палку. Индус поднял палку, и тигр сел вертикально, как сурок, поджав передние лапы. Индус опустил палку, и тигр встал на ящике на все четыре лапы. Индус пристукнул палкой по полу, и тигр перепрыгнул на соседний ящик. Еще один пристук – и еще прыжок. Описав полный круг, тигр вновь сел на задние лапы. Индус заставил его соскочить на пол и подвел чуть ближе к зрителям. Он сам поклонился чуть не до земли, и тигр, припав на передние лапы, опустил на них голову. Получалось, что тигр тоже кланяется зрителям. После троекратного поклона индус, выбрав цепь почти до конца, направился к выходу. Зал загудел на множество голосов. Может, от восхищения, а может, и от радости, что эдакое страшилище убралось наконец.
– Эй, земский, и это все, что может твоя тигра? – язвительным тоном осведомился Федька Романов. – Последний облезлый мишка у скоморохов умеет гораздо больше.
– Он только начал учиться, – спокойно, не поддаваясь на явную провокацию, ответил Валентин. – Мишек скоморохи с младенчества обучают. А это взрослый дикий зверь, пару месяцев назад еще по лесу бегавший.
– Все одно… – Федька махнул рукой. – Чепуха!
Иван, до того молчавший, вдруг прикрикнул:
– Дурак, Федька! Мой тигра! Не смей! – И уже спокойно поинтересовался у Валентина: – А медведя он задерет?
– Ну, таких, как только что здесь был, так двух сразу. А то и больше, – уверенно заявил Валентин.
Обиженный Федька, сразу же потеряв интерес к обсуждаемому предмету, поднялся на ноги и заорал:
– Эй, музыканты! Чего замолчали? Федька, Петька, чего пригорюнились? Иль тигры испугались? Ну-ка станцуйте чего повеселее!
Братья Басмановы словно только и ждали этого призыва. Великолепным кульбитом, которому позавидовал бы и профессиональный гимнаст, перескочив через стол, они пустились в пляс. Тут же к ним стали присоединяться охотники показать себя в зажигательном танце. Но до братьев Басмановых остальным было как до Луны. То ли вина перебрали и отяжелели, то ли Басмановы были чудо как хороши.
– Эй! Эй! Эй! Жги! Давай! – заорал что есть мочи Федька и, заложив в рот два пальца, по-разбойничьи засвистел.
И вот тут-то в зал лебедушками, одна за другой, вплыли двадцать красавиц. Музыка стала ровнее, мелодичнее. Пройдясь мелким, семенящим шагом по свободной части зала, они свили хоровод и заскользили друг за другом по кругу, будто и вправду это скользят белые лебеди по зеркальной глади озера.
Словно громом пораженные этой красотой, все мужчины замерли на месте, и только Басмановы Федька с Петькой, влетев в девичий круг, стали отплясывать внутри него, но уже плавней и изящней, сообразуясь с ритмикой хоровода.