Если бы вдруг Немедийская армия ни с того, ни с сего перешла границу на этом Митрой забытом участке или на заставу обрушилась стая науськанных стигийскими чародеями драконов, то шуму было бы все равно меньше. Лагерь аквилонских пограничников напоминал горящий муравейник. Повсюду слышались истошные крики бестолковых команд, визг сигнальных рожков, лай собак и ржание коней. Меж палатками метались ратники, на ходу стараясь вникнуть в происходящее и вооружиться.
Перед своей палаткой навытяжку стоял командир заставы, толстые щеки его побелели. Сонная одурь, в которой нежился лагерь в течение всей бестревожной службы офицера, вдруг сменилась ледяным вихрем тревоги. И причиной тому был маленький отряд всадников, несколькими мгновениями раньше ворвавшийся в расположение заставы.
Глава прибывших, только что отошел от ошеломленного офицера, высказав ему нечто такое, что заставило служивого трястись, словно пораженного внезапным приступом жестокой лихорадки.
… Несущийся по узкой горной дороге отряд миновал пяток солдат, расположившихся в уютном теньке и азартно стучавших игральными костями по порожнему пивному бочонку. Старший дозора поначалу безразлично помахал всадникам рукой и вдруг разинул рот, разглядев золоченых львов на запыленных попонах.
Миновав столь же беспрепятственно и остальные посты на дороге, кавалькада ворвалась в сонный лагерь через распахнутые деревянные ворота. Раздавая удары плетьми направо и налево, всадники достигли командирской палатки, а мчавшийся впереди всех на могучем черном жеребце рыцарь в латах безо всяких украшений и гербов резко осадил коня, спрыгнул на землю и шагнул внутрь. Он был так высок, что плюмаж его шлема колыхнул шелковый полог.
Сбежавшиеся ратники разглядывали статных лошадей, богатую сбрую и роскошное оружие сопровождающих знатного тарантийского вельможи, прибывшего с таким шумом, пока один из них не разглядел герба на роскошном кафтане молодого пажа, который соскочил с седла мгновением позже вельможи и взял под уздцы его боевого коня.
- Король… - сперва неуверенно проговорил ратник, растерянно шлепая себя по бедру, где должен был висеть клинок, затем, нахлобучивая на голову шлем, закричал увереннее:
- Король Аквилонии!
Вокруг него латники начали падать на колени, и лишь совсем немногие, оказавшиеся при оружии, замерли, отдавая воинский салют то ли юному пажу, то ли угрюмым запыленным королевским телохранителям, то ли колышущимся стенам палатки. Тревожный гул голосов смолк, слышны были лишь звон уздечек и фырканье разгоряченных долгой скачкой коней.
Полог откинулся, и командир заставы вылетел из палатки с такой скоростью, будто ему дали пинка. Следом, сдерживая рыдания, выбежала красная как рак девица в простом деревенском платье, и прошмыгнула меж замершими, словно истуканы, мужчинами. Потом вышел король. Шлем свой, как и плащ, он оставил в шатре, и теперь длинные, со многими седыми прядями черные волосы спутанной гривой падали на могучие плечи.
Владыка Аквилонии сейчас так напоминал разъяренного льва, что окружающие невольно попятились. И королевский рык его оказался поистине звериным
- Убирайся из лагеря, пока я тебя не пристукнул! - С этими словами Конан обвел горящими глазами строй недвижных фигур, плюнул в пыль и исчез в палатке.
Телохранители спешились, стали неторопливо прохаживаться, разминая затекшие в бешеной скачке ноги, а из-под полога долетел еще один свирепый рык:
- Отправляйся на дорогу и лично выдери плетью старших в дозорах. Всему отряду - построение! Десятника ко мне.
Командир заставы, бледный и растерянный, все стоял, пялясь на свой шатер, а вокруг уже забегали, засуетились, раздались слова отрывистых команд.
Король меж тем недобрым взглядом обшаривал палатку, и ноздри на его грубом, властном лице раздувались от гнева. Центральный столб палатки был изукрашен какими-то кусками ткани, на вбитом бронзовом крюке, в виде уставленного вверх птичьего когтя, висел длинный кавалерийский меч. Конан шагнул к столбу и, протянув руку, сорвал с крюка перевязь. Тонкий, в потускневших медных бляшках ремешок лопнул, вычурные ножны король презрительно отшвырнул на утоптанный пол. Киммериец, привычно держа в могучих руках меч, разглядывал клинок, когда в помещение неслышно прошмыгнул паж, поднял с пола брошенные королевские плащ и шлем и, отряхнув, стал прилаживать их на крюк.
- Что скажешь, мальчик? - спросил король, протягивая меч, держа его двумя пальцами за острие.
Кто-нибудь другой вряд бы удержал так запросто грозное оружие прославленных аквилонских рыцарей, но в лапе Конана он казался детской игрушкойии, и уж совсем был не похож на тот чудовищный клинок, что висел на бедре киммерийца в потертых ножнах.
- Когда-то это было хорошим оружием, мой король, - сказал паж, взяв меч двумя руками и поднеся к глазам. - Я вижу: он был в жарком деле, и, выправляя зазубрины, его сточили едва ли не на палец в ширину. А потом…
Юноша полой кафтана попытался стереть подозрительный рыжий налет:
- А потом - он немало провисел вот на том когте, и правильный камень касался его очень и очень давно.
- Да, уж, - пробурчал король, разом потеряв всякий интерес к словам пажа и обращаясь только к себе. - И весь этот сброд когда-то был неплохим отрядом, но всякий клинок без дела ржавеет, а если меч забывает точило, он становится дрянной железкой…
Киммериец тяжело вздохнул и сел на грубый деревянный стул, подперев голову кулаком. Те, кто знал этого необузданного вояку и искателя приключений в пору его молодости, были бы потрясены, услышав этот вздох: равно как и всю длинную тираду.
Дикий варвар, наемник, разбойник, пират и победоносный король - все эти роли остались в прошлом, наполнив рокотом славы весь хайборийский мир. Теперь это был не тот Конан, одно упоминание имени которого заставляло бледнеть и трепетать всех, некогда многочисленных врагов киммерийца. Время взяло свое - на жалобно скрипнувший стул уселся человек, чья жизнь шла к закату. Лицо его, задубелое, иссеченное шрамами, обветренное и загорелое под солнцем всех морей и гор мира покрывала сеть морщин. В глазах временами исчезал столь знакомый окружающим ледяной блеск, уступая место сонной поволоке, а левая щека иногда слегка дергалась. С некоторых пор Конан завел привычку носить на левой руке плотную кожаную перчатку вроде тех, что прикрывали руки королевских сокольничих. Поначалу придворные недоумевали - ведь варвар так и не пристрастился ко многим цивилизованным развлечениям, в частности к соколиной охоте, отдавая предпочтение дедовской рогатине или доброму луку, но со временем привыкли и перестали обращать внимание на причуды киммерийца.
И только самые близкие к Конану люди - оруженосцы, два-три пажа и немногие оставшиеся в живых друзья и соратники знали, что от усталости или волнения пальцы на левой руке короля начинают мелко дрожать. Даже в старости Конан остался верен себе - он не потерпел бы, чтобы кто-то заметил в нем признаки слабости или телесной немощи. Старые раны, на которые в пору безумной молодости варвар не обращал внимания, теперь начинали тяготить стареющего гиганта. Но слабело лишь тело, неистовый дух киммерийца оставался прежним, и даже не боящийся ничего на свете, сын его - Конн не смел двинуть мускулом на лице, глядя, как отец прячет искалеченную ванирской палицей руку под плащом - без сомнения Конан пристукнул бы любого, рискнувшего открыто ухмыльнуться при виде его наивных уловок.
А с того времени, как ушла на Серые Равнины королева Аквилонии - Зенобия, некогда признанная первой красавицей хайборийского мира, все чаще долгие тягостные размышления киммерийца стали прелюдией для внезапных вспышек ярости или, напротив, - длинных периодов черной хандры, со временем становившихся все продолжительнее и беспросветнее. В Тарантии знали, что могут значить подобные вздохи, и страшились их, словно предгрозовых молний. Вот и теперь паж поспешил выскочить из палатки, провожаемый новым вздохом, вырвавшимся из все еще могучей груди великана.
Перед входом переминался с ноги на ногу десятник. Пожалуй, если бы этому молодому вояке предстояло войти в логово жуткого тролля-людоеда из местных горских легенд, он шагнул бы смелее, чем сейчас.
Лев Аквилонии одряхлел, но все еще оставался самым грозным владыкой на просторах Хайбории. Легенды о его подвигах слышали в детстве даже те, кто теперь стал седым ветераном, и те, кто только сменил деревянный меч на первый боевой, - и это заставляло трепетать сердца служивых в маленьком пограничном гарнизоне на окраине его огромной империи.
Десятник с немой мольбой посмотрел на нагло ухмыляющегося пажа, перевел взгляд на неподвижных телохранителей государя, еще раз оглядел замершие шеренги выстроенных по тревоге латников и сделал шаг. Потом шагнул еще и еще. Очутившись внутри палатки, офицер с ужасом почувствовал, что грудь его распирает, словно кожу на пиктском барабане, внутри что-то глухо и чересчур громко бухает, а горло вот-вот разорвет.
Громадная темная фигура на стуле вздрогнула и слегка шевельнулась, раздался оглушительный храп, и тогда до перепуганного десятника дошло, что от волнения он так стиснул зубы, что просто не может дышать, и с облегчением выдохнул воздух.
Спящий король глухо заворчал, словно и впрямь был троллем-людоедом, умявшим целую деревню и прикорнувшим над грудой дымящихся костей. Офицер замер, не зная, что делать. Сзади неслышно появился паж, осторожными шагами направился к королю и накрыл плащом. Тут офицер стал свидетелем жутковатой сцены - не успел плащ, мягко шурша, опуститься на согбенные плечи дремлющего старика, как рука Конана стремительно рванулась, оплела запястье пажа и с хрустом вывернула его. С еле слышным стоном юноша упал на одно колено, даже не помышляя о том, чтобы вырваться, - киммерийская лапа держала его, словно капкан. А король, видимо, еще не проснулся окончательно. Но вот глаз его из-под опущенного века резанул по комнате, остановился на бледном от боли лице пажа и потух - капкан разжался. Раздалось еле различимое бурчание:
- А, это ты… пшел вон, щенок, не то велю в масле сварить…
Юноша поднялся, разминая пострадавшую руку, аккуратно поправил на плечах господина плащ и направился к выходу. Для него, видимо, все происшедшее было делом привычным. По дороге слуга короля поманил офицера пальцем, указал рукой на валяющийся на полу ржавый меч, глазами - на вновь начавшего храпеть Конана и вывел офицера из палатки. Ткнув пальцем в сторону строя ратников, меланхолично промолвил:
- Еще у кого такое увидит… - и, безнадежно махнув рукой, направился расседлывать черного скакуна грозного аквилонского владыки.
Десятник сдавленно прохрипел команду, и строй рассыпался. Удалившись от командирской палатки на безопасное расстояние, воины судорожно драили клинки, потуже натягивали луки, лихорадочно носились в поисках нового древка для копья, взамен треснувшего, ладили разболтавшиеся кольца кольчуг. Несчастный десятник, благодаря, едва ли не во весь голос, Митру, пославшего ему отсрочку, лично выпроводил из лагеря всех маркитанток и девиц известной профессии. Затем отправил команду в ближайший лес за хворостом, ибо запас для сигнальных костров, понятное дело, давно растащили для обогрева нерадивые часовые. Под конец, едва не сбившись с ног, он, удостоверившись, что коронованная особа все еще изволит почивать, помчался проверять все посты и дозоры вблизи лагеря. Наорав на дозорных, поотбирал у них кости и баклаги.
В секрете, притаившемся в укромной каменной норе, прямо над еле заметной тропинкой, что вела в немедийские земли, он застал командира заставы. Тучный капитан был занят тем, что частил почем зря двух помрачневших арбалетчиков, привычно делающих вид, что несут они службу, не жалея живота своего, и с сожалением разглядывал измочаленный кнутик с витой серебряной рукояткой (состояние кнутика говорило о том, что распоряжение Конана насчет старших в дозорах капитан выполнил старательно, может даже с излишним рвением). Толстяк при этом, не переставая, потирал поясницу, равно как и место пониже ее.
- Как вы, мой господин? - спросил десятник, дыша, словно загнанный олень.
- Тебя когда-нибудь пинал в задницу горный тролль? - зло спросил капитан.
- Понятно, - сказал офицер. - Вы не появляйтесь пока, если что - я пришлю оруженосца.
- А как он?
- Спит.
- Как так спит? - ошарашено спросил капитан и попытался сесть на камень. Но тут же вскочил, а небеса получили еще одну порцию богохульных солдатских слов, и - Митра свидетель - не последних в этот суетный день.
- А так: объявил построение и - в лежку. Хвала светлым богам - я успел все подготовить к смотру. Все, бегу, бегу.
И устремился назад. На обратном пути десятник все пытался уяснить: зачем это главе сильнейшей из хайборийских держав сломя голову мчаться в Митрой забытый гарнизон? Тут и наместника-то провинции видали лишь разок, пару десятилетий назад, во время большого конфликта с Немедией, да и то - мельком.
"Неужели из-за паршивых разбойников с Совиной Горы?" - с ужасом промелькнуло в его голове. Вот и дождались. А я говорил капитану: еще по весне надо было всех их выкурить из каменных нор, и шкуры - на барабан. Дождались! Сам король пожаловал".
Год назад, когда мор взял в округе едва ли не всю скотину у здешних крестьян, наместник решил вдруг повысить налог на соль. Выбрал он для этого совершенно неподходящее время. Поселяне развесили его посланцев на знаменитых местных дубах, взялись за косы и вилы… и это им весьма понравилось. Нашелся толковый вожак - некто Хват, по слухам - бывший наемник, немало повидавший на своем веку. Он быстро объяснил повстанцам, что со своих соседей многого не возьмешь, замок наместника штурмовать - руки коротки, монастыри Митры обирать - значит, гореть после смерти живыми факелами до конца времен, а с аквилонской армией задираться совсем уж неумно. И тогда повадились разбойные люди совершать набеги на немедийскую территорию - благо в двух переходах средь диких скал петлял тракт, по которому так и сновали богатые караваны. Нанеся удар, Хват уводил свою шайку на самый край аквилонской земли, к глухому урочищу у Совиной Горы.
Пытались его оттуда выкурить - так разбойники, благо были все местные, рассыпались по горам и переждали недолгую активность армии, после чего отрыли запрятанное золото, серебро и оружие и вернулись к прерванным занятиям. Наместник был рад, что удалое воинство не чинило разорений в его землях, и относился к присутствию на какой-то Совиной Горе какого-то Хвата со спокойствием, присущим ревностному почитателю благих богов. Немедийцы как-то сунулись вослед за разбойниками через перевалы, однако были перехвачены тогда еще не очень толстым капитаном и после короткой рукопашной и долгой арбалетной перестрелки ушли назад. Командира немедийской пограничной заставы не больше аквилонцев волновал хитрый и неуловимый разбойный атаман.
"Пусть себе иноземные купцы на охрану раскошеливаются. Или нам платят за сопровождение до ближайшего города", - дружно решили служивые по ту и по эту сторону границы.
Все эти перипетии пограничной жизни мелькали в голове загнанного и взмыленного десятника, когда он вернулся к командирскому шатру. Следившие за суетой королевские телохранители, не таясь, веселились, рассевшись поудобнее на небрежно брошенных на землю роскошных седлах и попивали вино из услужливо поднесенного бочонка. Попивали, веселились и ругали местную кислятину, вспоминая сказочные виноградники Пуантена.
На беглый взгляд - гарнизон был готов к смотру. А молодой офицер, наконец-то присев, все придумывал доводы, что могут оправдать нерадивость пограничного воинства, один убедительнее другого. В конце концов, десятник и сам себя убедил в том, что он и его капитан, не имея реальной помощи от наместника, с пятью десятками латников никак не смогли бы выбить из непроходимого урочища и диких скал полторы сотни отпетых разбойников, которые к тому же все были из здешних диких мест, в отличие от основной части аквилонцев - уроженцев центральных провинций.
"Мы их атакуем, а они отступают на немедийскую территорию", - несколько раз повторил офицер.
Успокоившись, на сей счет, он придирчиво оглядел свой меч, а найдя его состояние пристойным, принялся сосредоточенно вытирать запыленные сапоги пучком травы. На самом деле появление короля Аквилонии было и связано, и не связано с разбойным логовом на Совиной Горе.
Конана гнала из дворцовых стен хандра, черная меланхолия, охватившая душу владыки сильнейшей хайборийской державы едва ли не на следующий день после смерти Зенобии.
Конан плакать не умел. Он сидел на краю холодной ступени, ведущей в роскошный мавзолей, места последнего успокоения королевы, единственной женщины, которую он по-настоящему любил, и молчал. Горе его было настолько полно, настолько пронзительно и безнадежно, что его оставили в покое. Вначале удалились придворные, у которых гудели ноги от нескончаемых бдений у гробницы. Затем ушел, испугавшись звенящей тишины, Конн, который в тот день стал старше едва ли не на десяток лун. Наступило утро, и, глухо стуча сапогами по узорным мраморным плитам, удалилась стража, унося бесполезные факелы. Лишь молчаливые телохранители-северяне, словно тени суровых северных богов, продолжали нести бессменную стражу, завернувшись в плащи и склонив головы в рогатых нордхеймских шлемах. Да у ног Конана затих любимиц Зенобии-громадный большеухий волкодав, лая которого никто никогда не слышал, но взгляд желтых глаз этого пса мог остановить самого киммерийца на пороге дверей в покои королевы. И еще у отдаленной витой колонны сидел на свернутом плаще верный Троцеро.
Прошел день, и из груди неподвижно застывшего короля вырвался тяжкий вздох. Волкодав едва различимо вильнул хвостом, качнулись силуэты телохранителей, да встрепенулся Троцеро. После невнятного ворчания Конан вздохнул вновь и стукнул кулаком по каменной ступени. Пес больше не шелохнулся. Он не покинул хозяйку и на Серых Равнинах.
Тогда Троцеро, тяжело переставляя старческие, скрюченные подагрой ноги, подошел к Конану и положил руку на его плечо.
- Когда-нибудь это должно было произойти, мой король, - сказал великий полководец скрипучим, слабым голосом, в котором трудно было уловить трубные раскаты повелительного баса, что ревел в самой гуще десятков сражений, через которые под его началом шла от победы к победе аквилонская армия.
Конан ничего не ответил, лишь поднял глаза и не видящим взором обвел все вокруг. А Троцеро неожиданно мягким движением отпрыгнул назад и выхватил шпагу. Телохранители двинулись, было, но Конан вяло махнул рукой, и они замерли, словно живые куклы в лаборатории чернокнижника-некроманта. Троцеро отдал в сторону зияющего проема мавзолея салют, затем переломил шпагу о колено и повернулся к своему королю спиной. Конан безразлично следил, как он уходит, - плечи графа ссутулились, пустые ножны волочились сзади, гремя медным оголовьем о камни.