Чонкин жил, Чонкин жив, Чонкин будет жить!
Кто он?
Герой самой смешной политической сатиры советской эпохи. Со временем горечь политического откровения пропала, а вот до слез смешной Чонкин советскую власть пережил!
Содержание:
Часть первая - От тюрьмы да сумы… 1
Часть вторая - Побег 30
Примечания 60
Владимир Войнович
ЛИЦО ПРИВЛЕЧЕННОЕ
Часть первая
От тюрьмы да сумы…
1
Нач. АХО тюрьмы № 1
т. ТИМОФЕЕВУ С. П.
Для помыва з/к Чонкина И. В. прошу Вашего распоряжения о выдаче мыла хозяйственного - 20 гр.
Ст. надзиратель ПОТАПОВ
Зав. складом т. КУДЕЯРОВОЙ
Выдать для помыва з/к Чонкина мыла жидкого 15 гр.
ТИМОФЕЕВ
Заведующей баней № 1
Долговского райкоммунхоза
т. ФРУКТ
Прошу обеспечить санобработку и помыв з/к Чонкина с выделением для этой цели воды горяче-холодной не менее 8 (восьми) шайко-объемов.
Нач. АХО тюрьмы № 1
СПРАВКА
Чонкин И. В. санобработку прошел.
Завбаней С. ФРУКТ
1. Нары простые деревянные - 3 яруса
2. Табуретка простая деревянная - шт. 1
3. Судно канализационное деревянное (параша) - шт. 1
Ст. надзиратель ПОТАПОВ
Примечание. Лица, виновные в предумышленной порче, или порче по неосторожности, или в иных действиях, которые могли бы привести к порче социалистического имущества, будут нести ответственность по законам военного времени.
Командиру войсковой части
полевая почта № 249814
Срочно, секретно
4 сентября в селении Красное арестован по обвинению в дезертирстве военнослужащий вашей части рядовой Чонкин И. В. При аресте у обвиняемого изъята винтовка Мосина образца 1891/30 г. и патроны к ней в количестве - шт. 4. Прошу срочно сообщить, когда, при каких обстоятельствах обвиняемый скрылся из части с приложением личной характеристики.
ВРИО начальника
отдела НКВД
Долговского района
лейтенант ФИЛИППОВ
ВРИО начальника
отдела НКВД
Долговского района
лейтенанту ФИЛИППОВУ
Срочно, секретно, со спецкурьером
В ответ на ваш запрос сообщаю: рядовой Чонкин Иван Васильевич был направлен в селение Красное для несения караульной службы по охране самолета "У-2" 634805321, потерпевшего аварию и совершившего вынужденную посадку вблизи указанного населенного пункта. При себе имел винтовку Мосина образца 1891/30 года и патроны к ней в количестве шт. 20.
В результате вероломного нападения фашистской Германии на Советский Союз часть получила задание спешно перебазироваться в район военных действий. В связи с невозможностью своевременного отзыва рядового Чонкина к месту службы последний зачислен в списки пропавших без вести. Вместе с тем авторитетная комиссия в составе подполковника Опаликова С. П. (председатель), техника-капитана Кудлая Ю. И. и старшего моториста сержанта Чебурданидзе А. Г., изучив соответствующую документацию, пришла к заключению, что указанный летательный аппарат подлежит списанию ввиду полной выработки им самолето- и моторесурса (акт заочной технической экспертизы прилагается).
Полностью доверяя органам следствия, командование части просит сообщить окончательное решение по делу Чонкина И. В.
Командир войсковой части
полевая почта № 249814
п/полковник ПАХОМОВ
Рядовой Чонкин Иван Васильевич, 1919 года рождения, русский, холостой, беспартийный, образование незаконченное начальное, проходил службу в войсковой части № 249814 с ноября 1939 года, исполняя обязанности ездового. Во время прохождения службы отличался недисциплинированностью, разгильдяйством, халатным отношением к своим служебным обязанностям. За неоднократные нарушения воинской дисциплины и несоблюдение Устава РККА имел 14 взысканий (впоследствии снятых).
Обладая низким образованием и узким кругозором, на занятиях по политической подготовке проявлял пассивность, конспекта не вел, слабо разбирался в вопросах текущей политики и теоретических положениях научного коммунизма.
Общественной работой не занимался.
Политически выдержан, морально устойчив.
Командир в/ч п/п № 249814
п/полковник ПАХОМОВ
Комиссар части
ст. политрук ЯРЦЕВ
Начальнику управления НКВД
по …ской области
подполковнику тов. ЛУЖИНУ Р. Г.
В ответ на Ваш запрос (исх. № 014/209) сообщаю: ордер на арест Чонкина И. В., обвиняемого в дезертирстве, был выписан на основании заявления за подписью "жители д. Красное" бывшим начальником нашего учреждения капитаном Милягой А. П. и санкционирован райпрокурором т. Евпраксеиным П. Т.
Во время ареста обвиняемый при содействии своей сожительницы Беляшовой А. оказал вооруженное сопротивление, в результате которого сержант Свинцов получил тяжелое ранение.
Капитан Миляга, прибывший к месту происшествия позднее, затем бежал и погиб при не выясненных пока обстоятельствах.
В настоящее время преступник захвачен и содержится под стражей в тюрьме № 1 города Долгова. Прошу дальнейших указаний.
Лейтенант ФИЛИППОВ
2
- Давай, вали дальше! - потребовали сверху.
- Дальше-то? - Чонкин задумался.
Вся камера № 1 возбужденно ждала продолжения.
Время было - после отбоя. Чонкин лежал на средних нарах между блатным пареньком Васей Штыкиным по прозвищу Штык и паном Калюжным, пожилым дядькой с вислыми усами.
Чонкин пытался собраться с мыслями, его торопили, сбивали с толку, кричали снизу и сверху: "Ну телись же ты, падло!", словно он был коровой.
- Ну вот, - сказал он, поправляя под собой шинель, - сижу, значит, я с пулеметом в кабинке, Нюрка хвост заворачивает, бутылки летят, а эти кричат "сдавайся!" А как же сдаваться, я ж не могу, я на посту, мне ж не положено. И тут вдруг что-то ка-ак сверканет, и так у меня в голове все поплыло, и сделалось так хорошо, и дальше ничего не помню, лежу как мертвый.
Вся камера притихла, как бы почтив молчанием память Чонкина, а пан Калюжный, лежа на спине, быстро перекрестился и сказал тихо: "Царствие небесное".
- Ну вот, - помолчав, продолжал Чонкин, - очинаюсь это я, значит, в животе бурчит, башка будто чужая, открываю глаза и вижу передо мной…
- Черт, - подсказал кто-то снизу, но на него цыкнули, и он умолк.
- Не черт, - поправил Чонкин, - а генерал.
- Ха-ха, генерал, - засмеялись уже наверху. - А может, маршал?
- Закрой хлебало! - оборвали и этого.
- Закрой, - сказал и Чонкин. - Ну вот. Я и сам сперва не поверил и говорю: "Нюрка, это же генерал". А он мне: "Да, - говорит, - сынок, я и есть, - говорит, - генерал". Ну, я встаю, калган гудит, но, как положено, пилотку поправил, руку к виску… - Чонкин приподнялся на локте и, как бы вытягиваясь перед воображаемым начальством, на всю камеру прорявкал: "Товарищ генерал, за время вашего отсутствия никакого присутствия не было". А он… - Чонкин обмяк и усталым, отчасти даже старческим голосом изобразил: "Спасибо, сынок, за службу". И сымает с себя… ну, это…
- Штаны, - подсказали из-под нар.
- Дурак, - оскорбился Чонкин за своего генерала. - Не штаны, а этот… Ну, круглый такой… ну, орден.
Штык на своем месте заерзал, приподнялся, наклонился над Чонкиным.
- Орден? - переспросил недоверчиво.
- Орден, - подтвердил Чонкин.
- Какой?
- Ну, этот… Ну, Красного этого…
- Знамени?
- Ну да. Ну, Знамени.
Штык поднес к носу Чонкина руку со скрюченным указательным пальцем:
- На, разогни.
- Чего это? - ожидая подвоха, Чонкин недоверчиво смотрел на согнутый палец.
- Да разогни же.
- А на кой?
- Разгинай, не бойся.
Пожав плечами, Чонкин разогнул. Он не знал этой нехитрой шутки и не понял, почему все смеются.
- Ну и свистун, - сказал Штык. - Генерал, орден…
- Не веришь? - оскорбился Чонкин. - Да вот же ж она, дырка.
- За гвоздь зацепился, - сказал Штык.
- Штык! - окликнули его снизу. - Отвали, падло, не мешай человеку. Давай, Чонкин, трави, не тушуйся.
- А ну вас! - махнул рукой Чонкин.
Он обиделся, замолчал и, встав на карачки, долго расправлял шинель на узком пространстве между Штыком и паном Калюжным. Его звали, ему обещали больше не перебивать, его упрашивали, он не ломался, он просто молчал, думал. Защищая свой пост, он не знал, что совершает что-то особенное, а теперь по интересу слушателей и даже по их недоверию понял, что совершил что-то особенное и даже по-своему выдающееся, а вот не верят, и некому подтвердить.
Народ в камере был разношерстный. Некий индивидуум, которого звали почему-то Манюней, сказал Чонкину:
- За дезертирство это тебе сразу вышку дадут, расстреляют.
- Манюня! - окликнул его востоковед (в Долговской тюрьме были люди самых диковинных профессий) Соломин. - Перестаньте пугать человека.
- Да я не пугаю, - возразил Манюня. - Я говорю: раз дезертирство, значит, вышка. Это если б он, скажем, в самоволку пошел или, допустим, от эшелона отстал, ну тогда, конечно, можно бы ограничиться штрафной ротой, а когда дезертирство, да еще с сопротивлением властям, тут уж без вышки никак… - Манюня помолчал, подумал. - Ну, вообще-то сейчас расстрел гуманный. Раньше-то было как. Раньше тебя выводят во двор; отделение с винтовками, прокурор, доктор. Приговор читают, глаза завязывают, потом командуют: "Отделение, приготовиться!" Жуть! Теперь все не так. Теперь гуманно. Повели тебя, скажем, в баню, а по дороге - бац в затылок, и все. Охо-хо! - зевнул он. - Поспать, что ли.
Народ еще крутился на нарах, переговариваясь о том о сем, перекидываясь шуточками. Грузин Чейшвили рассказывал, как на воле жил сразу с двумя певицами. Другой голос излагал длинный и скучный анекдот, вся соль которого заключалась в том, что в нем действовали русский, еврей и цыган.
- Когда мне бывает трудно, - сказал бывший профессор марксизма-ленинизма Зиновий Борисович Цинубель, - я всегда читаю Ленина.
- Легче становится? - спросил кто-то.
- Напрасно иронизируете, - отозвался Цинубель. - Когда-нибудь вы поймете, что у Ленина есть ответы на все вопросы.
- А за что сидишь, батя? - спросил Чонкин пана Калюжного.
- А бис його знае. За якийсь процкизм, чи шо, - беспечно ответил Калюжный.
- И давно?
- Та давно. З тридцять четвэртого року. Только раньше я сыдив за воровство, за мошенничество, за бродяжничество, а теперь ото за процкизм.
- А на волю хочется? - спросил Чонкин.
- На волю? - удивился Калюжный. - Ни. А шо там хорошего?
- Как? - всполошился Чонкин. - Дак как же чего хорошего? Ну, там… это… солнышко светит, птички поют.
- А на шо тоби та птичка? Шоб вона тоби на голову какнула?
Чонкин растерялся и не знал, что ответить.
- Ото ж уси кажуть: воля, воля, - развивал свою мысль пан Калюжный, - а разобраться, так вона никому и не нужна. Тут тэбэ утречком разбудылы, несут баланду. Много чи мало, а принесут. А на воли хто тоби принесе? Та никто. В мене жинки немае, а сестра пише письма. Цей пид поезд попав, другий от пьянки вмер, третий утонув, четвертый ше шось… И це ж только в мирное время. А колы война, то ще хуже. Тут свистить, тут бабахае, та ты шо! У тюрьми луче. Тут люды яки сидять - профессура! А на воле шваль одна осталась, ей-бо!
Пан Калюжный еще долго убеждал Чонкина в преимуществах тюремной жизни, вдруг неожиданно смолк на полуслове и захрапел.
Чонкин повернулся на другой бок, лицом к Штыку, подтянул к подбородку колени, накрылся свободной полой шинели, полежал - неудобно. Спина прикрыта, перед открыт, в грудь дует. Лег на спину, попробовал обе полы на себя с двух боков натянуть, опять на все не хватает. Лег на левый бок, спереди шинель на себя завернул, спина мерзнет. А пока вертелся, шинель снизу сбилась в один комок, пришлось опять на карачках ползать, вызывая неудовольствие и пана Калюжного и Штыка.
Всегда считал себя Чонкин неприхотливейшим существом, а тут, к собственному удивлению, обнаружил, что за время жизни у Нюры разнежился, привык к пуховой подушке, пуховой перине и ватному одеялу. Здесь ему было и тесно, и жестко, и холодно.
Поэты-романтики-орденоносцы немало лирических стихов насочиняли о солдатской шинели, будто на ней замечательно спать, одновременно ею же укрываясь. А еще лучше, если делается это на снегу или в крайнем случае под дождем, то есть чтобы она была непременно и мокрая, и пулями пробитая, и как-нибудь в боях обожженная. Вот тогда-то, мол, спать на ней и ею же укрываться очень уж романтично. Романтично, это, пожалуй, да, но сказать, чтоб очень уж удобно, это, конечно, нет.
Крутился Чонкин, крутился - постепенно как-то устроился, как-то особенно съежился, как-то примирился с жесткой реальностью, осознав, что, как ни плоха шинель для спанья, голые нары - хуже. Приспособился, приладил щеку к завернутому рукаву и заснул в сильно скрюченном положении.
И как только впал в забытье, так сразу, а может быть, даже не совсем сразу, может быть, по прошествии какого-то времени, приснилось ему, что не скрюченный на нарах и завернувшись в шинель он лежит, а на пуховой перине, под ватным одеялом и с Нюрой. Лежит Нюра с ним рядом, пышет жаром, как печка, и пахнет вкусно, как мармелад. И потянулся он томно к Нюре, прижался к ней, положил руку на спину, а потом ниже, а вторая рука уже шарила на том же уровне, но с другой стороны. И, ухватившись за все, на что рук хватало, воспылал он неодолимым желанием, задышал глубоко и часто, кинулся на Нюру с рычанием и впился в нее, как паук.
Он не понял, почему она сопротивляется, почему отпихивается коленями и руками, ведь не только ему с ней, но и ей с ним было всегда хорошо.
Он пытался сломить ее сопротивление, но она схватила его за горло, он проснулся и увидел перед собою Штыка.
- Опять, сука, педрило попался, - шипел и плевался Штык. - Что вы ко мне, падлы, липнете!
Проснулись, заворочались на нарах другие. Кто-то наверху спросил, что происходит, другой голос лениво ответил:
- Новенький Штыка хотел трахнуть.
- А-а, - отозвался первый голос без удивления: видать, здесь ко всему все привыкли.
Чонкин спросонья тряс головой, пялился на Штыка, не понимая, в чем дело, а когда разобрался, сконфузился.
- Нюрка наснилась, - объяснил он и повернулся на другой бок, чтоб избежать повторения неприятности.
Штык тоже спиной к нему повернулся и долго еще чего-то бухтел, пока не заснул, а Чонкин лежал, досадуя, что так неудобно все получилось, но постепенно досада его ослабла, и он снова заснул.
И опять, как ни странно (а впрочем, что уж тут странного?), приснилась ему перина и подушка, приснилось ватное одеяло и Нюра под ним. Помня во сне, что, обнимая Нюру, получил он в ответ какую-то неприятность, Чонкин на этот раз долго лежал недвижно, но запах Нюриного тела и волны жара, идущие от нее, опять его одурманили, опьянили, он потянулся к ней робко, потом смелее, и она на этот раз не противилась, и она потянулась к нему. И вот тела их коснулись друг друга по всей длине, и вжались друг в друга, и его руки торопливо оглаживали и мяли ее, а ее руки то же самое делали с ним, и хотя показалась она ему какой-то костлявой и жесткой, накинулся он на нее, впился в ее губы своими губами, и она его целовала, и она бурно дышала, и она страстно шептала почему-то по-украински:
- Ты мэнэ хочешь?
- Хочу! Хочу! - жарко выдыхал Чонкин.
Ошалев совершенно, он грыз ее губы, он касался языком ее языка, и единственное, что ему сейчас мешало, что раздражало его, были ее усы.
- Зачем тебе усы? - спросил он недоуменно.
- А шоб тэбэ имы колоты, - смущенно хихикнула Нюра, и он, просыпаясь, увидел совсем близко отвратительное лицо пана Калюжного, который, целуя его взасос, одной рукой прижимал к себе его голову, а другой шарил в том месте, куда Чонкин не допускал еще никого, кроме Нюры.
- Ты что? Ты что? - забормотал Чонкин, отпихивая и убирая блудливую руку Калюжного. - Тронутый, что ль?
- Та тише ты, - испуганно зашептал пан Калюжный. - Хлопцив разбудишь.
- А чего ты лезешь? - сердился Чонкин. - Чего лезешь?
- Тю на тэбэ! - возмутился в свою очередь Калюжный. - Та кому ты нужен. Сам пристае то до одного, то до другого. Тю!
Опять наверху завозились, и кто-то спросил, что происходит. И опять кто-то сказал, что новенький хотел изнасиловать пана Калюжного.
- Так он и до нас скоро доберется, - предположил первый голос, впрочем, совершенно беззлобно.
Чонкин, раздосадованный, спустился вниз и сел посреди камеры на табуретку. На ней, клюя носом и ерзая, просидел до подъема.
3
После завтрака вошел в камеру заспанный вертухай, ткнул пальцем в Чонкина:
- Ты! - и еще в кого-то: - И ты, на выход!
- С вещами? - засуетился тот, второй, маленький тщедушный человек без двух верхних зубов.
- С клещами, - беззлобно сказал вертухай. - Когда с вещами, по фамилии вызывают.
Он привел их в уборную, довольно-таки грандиозное помещение с двумя дюжинами дырок в цементном полу.
- На уборку даю сорок минут, - сказал вертухай. - Ведра, метлы и тряпки в углу.
С этими словами он вышел. Чонкин и его напарник остались стоять друг против друга, работать не спешили.
От резкого запаха хлорки и застоявшейся мочи свербило в носу, слезились глаза и кружилась слегка голова.
Напарник Чонкина, как уже сказано, был маленького роста, может быть, даже меньше Чонкина, хотя и сам Чонкин, как читатель, вероятно, помнит, тоже не великан. Но держался напарник прямо, развернув плечи и выпятив узкую грудь. При маленьком росте у него была крупная голова с выдающейся вперед нижней челюстью и внимательными немигающими глазами.
Когда напарник улыбнулся, это было так неожиданно, что Чонкин даже вздрогнул. Напарник, улыбаясь Чонкину, не спеша засунул руку в карман, казалось, он вынет оттуда пистолет, но вынул он тусклый металлический портсигар, нажал кнопку, крышка отщелкнулась, в портсигаре лежали папиросы "Казбек".
- Прошу! - сказал напарник и протянул портсигар Чонкину.
Смутившись еще больше, Чонкин сунул руку в портсигар, долго ковырялся в нем своими корявыми пальцами, наконец вытащил одну папиросу из-под резинки. Он долго ее разглядывал, как небольшое чудо, - такие папиросы он и на воле видел только издалека.
Закурили. Чонкин зажал папиросу, как цигарку, большим и указательным пальцами, напарник держал по-интеллигентному - между указательным и средним пальцами. С аппетитом затянувшись и пустив дым ровными кольцами, напарник опять улыбнулся Чонкину и сказал: