Человечек вдали - меньше ногтя. В левой руке у него - кривая палка, правую завёл назад, к мешку на спине и тут же изящно поднял её над головой. Потом опустил, прикрыв ладонью правую щёку, сложил пальцы щёпотью и поднёс к уху - сотворил заклинание.
Ездовые собаки его заходились лаем - чихвостили волков, шедших с подветренной стороны: серые спины хищников так и мелькали меж сугробов. В небе разливалось сияние: колыхались, выгибаясь, разноцветные сполохи, растекались молочные потоки, загоралась багровая заря.
Человечек опустил правый локоть, потом снова завёл руку за спину. Один из волков вдруг подпрыгнул, вскинув передние лапы, и хряпнулся в сугроб. Остальные прыснули в стороны, рассыпались полукругом, заметались суматошно.
- Эк! - крякнул Сполох. - Ловко он его!
Незнакомец прикоснулся кончиками пальцев к правому уху, вытянул вперёд левую руку - и ещё один волк, задрав лапы, зарылся в снег.
- Аааааааааааа! - вдруг заорал Огонёк. Сорвавшись с места, он запрыгнул в сани, ударил остолом собак и принялся суетливо разворачивать упряжку, шаря вокруг обезумевшим взглядом.
Старик Пламяслав потянул правый повод, пятками понукая лошадь, замахал рукой, отводя порчу. Просипел неистово:
- Великий Огонь, спаси и сохрани! Отведи злые чары и всякую нечисть, избавь от наветов и сглаза, будь нам отцом и матерью! Великий Огонь, не оставь заботой...
Головня, перепугавшись, поднял лошадь на дыбы, ухватился за плеть, висевшую на запястье, хлестанул по мохнатому боку.
- Пошла, пошла, родимая! Выноси!
Взметнув белую порошу, лошадь помчалась прочь - подальше от страшного места, где чародей крушил заклятьями волков. Духи снега и мороза ударили Головне в лицо, студёная серая мгла сомкнулась перед глазами, крылатые демоны замелькали вокруг. Загонщик прижался к холодной шерстистой шее кобылы и крепко сжал поводья, напрочь забыв о товарищах и о деле, ради которого оказался посреди тундры. Все его мысли теперь были лишь о спасении.
А сзади, словно глас с небес, доносилось:
- От болезни и порчи, от недобрых людей, от искушения и коварства - спаси и сохрани!
Снежная пыль вдруг извергла из своей утробы Сполоха на белоглазой кобыле. Сын вождя лихо натянул поводья и грянул, полный лихорадочного восторга:
- Чтоб мне провалиться, хо-хо, если мы не встретили колдуна!
И тут же пропал в серой мгле.
Устрашённые, они разбегались как зайцы. Злобный бог разметал их по тундре, расшвырял кого куда, окружив своими коварными приспешниками - духами тьмы и холода. Чёрные демоны закрыли небо - не осталось ни просвета, ни трещины. Надвинулись сумерки - время злобного Льда.
Головня устал нахлёстывать лошадь и остановился, озираясь. Кобыла потянулась было носом к снегу, распаренная, жаждущая влаги, но седок взнуздал её, похлопал по мокрой шее - не хватало ещё застудить животину. Вокруг не было ни единой души: ни колдуна, ни волков, ни родичей. Одна лишь снежная равнина и едва заметные холмы вдалеке.
Слова заговора сами полились из уст:
- От сглаза и порчи, от наветов и обмана... От демонов болезней и страха... спаси и сохрани. Спаси и сохрани...
Он привстал на стременах, посмотрел вдаль, шмыгнув носом. Из головы всё не выходили волки, сражённые неведомой силой. Силён колдун!
Подраспахнув меховик, Головня нащупал старый материн оберег - скукоженный чёрный комочек, весь в царапинах, твёрдый как камень. Опасливо зыркнув туда-сюда, приложился губами.
Колючий морозный воздух хватал за щёки, ел глаза. Повсюду, куда ни кинь взгляд, - однообразные снежные бугры, словно застывшая рябь на воде.
Головня соскочил с лошади, взял её под уздцы, крикнул что есть силы:
- Эй, люди! Слышит меня кто?
Тишина.
Вот же досада! Один посреди тундры - хуже не придумаешь. Не место здесь лесовику, в этом проклятом месте, среди вздыхающих камней и носящихся повсюду духов смерти. Да и зверолюди опять же... Наткнёшься на них - поминай как звали. Сожрут в один миг.
Головня постоял, всматриваясь в полумрак, сокрушённо покачал головой. Что же делать? Придётся возвращаться. Авось колдун уже ушёл. Где ещё искать своих?
Он вздохнул и повёл усталую, кротко моргающую кобылу. А чтобы тишина не давила на уши, принялся рассуждать вслух:
- Может, не колдун это был, а? Может, ошиблись мы? Демоны водят, без них тут не обошлось. Сначала гололедица, потом коров обрюхатели, теперь вот это... Огонёк, сволочь, сбил с панталыку. Да и Пламяслав подкачал... Эх, старик! Не тот ты стал. Дурной, взбалмошный, пугливый. Я-то тебя другим помню. Совсем другим.
Вспомнилось Головне, как много зим назад Пламяслав рассказывал им, совсем ещё зелёным, об этом колдуне. Было это в становище, старик сидел у очага и, вырезая из лиственничной ветви ложку, разглагольствовал перед собравшейся ребятнёй. На угольях мерцала синеватая слизь огня, по устланному старыми шкурами полу скользили осторожные тени, а на ворсистых стенах плясали духи. Как же уютно было там, в стариковской шкурнице, когда снаружи крутились чёрные демоны и выли люто замерзавшие волки!
Старик толковал об устройстве жизни. Он говорил: род подобен упряжке. Загонщики в нём - лошади, а бабы и дети - поклажа. Вождь - это тот, кто направляет общину, подобно вознице. А ещё есть следопыт, указующий путь: он обвязывает себя сухой жилой и идёт впереди, проверяя прочность наста. Без следопыта род бессилен, он - точно слепец, бредущий по тундре. Следопыт - это Отец...
- Ты был следопытом! - выпалил девичий голос.
Все обернулись на дерзкую. То была Искра, белокурая дочь рыбака Сияна. Подавшись вперёд, она жадно смотрела на старика горящим взглядом. На щеках её пылал румянец, а в распахнутых глазах танцевали крохотные льдинки.
- Я - не Отец, я - простой разведчик, - усмехнулся старик. - Лишь тот достоин зваться Отцом, кто родился в семье Отца. Не загонщик, не кузнец, не гончар, не каменотёс, но только сын Отца и дочь Отца. Так повелось с тех пор, когда первые Отцы ходили по тундре, пророчествуя о Боге. Их избрал Огонь, дабы открыть людям глаза на истину. В их жилах течёт особая кровь, напитанная чистотой верхнего неба и свежестью пещерных родников. Передавая эту кровь потомкам, они хранят тлеющее пламя веры, оберегая его от покушений мрака и холода...
Он поворошил в костре железной палкой с костяной рукояткой, и Огонь очнулся от дремоты, окатил собравшихся жаром, заплясал на угольях. Залоснились багрянцем лица ребятни, добрый бог засиял в их глазах крохотными льдинками, и необычайное благоговение охватило всех, будто здесь и сейчас они узрели Дарующего жизнь.
Но кто-то - кажется, Сполох - вопросил некстати: "А кто же тогда колдун? Может, он тоже - Отец, только со злой кровью?". И трепет развеялся, сменившись отвращением.
Старик задумчиво поковырялся в ухе и спросил:
- А видел ли кто детей у колдуна? Знает ли кто его жену?
Он помолчал, обводя слушателей взглядом бесцветных ввалившихся глаз. Те молчали. И тогда Пламяслав сказал, подняв заскорузлый палец:
- Лёд, давший ему могущество, сделал его одиноким. Хочет ли кто такой участи?
И все сжались, устрашённые жуткой карой. Одиночество - незавидная участь. Даже для колдуна.
Старику была дана долгая жизнь и хорошая память. Волею Огня он застал время, когда люди ещё ходили на тюленей. Он знал старые заговоры и непонятные слова, помнил древних Отцов и прежних вождей, он умел делать из веток зверей и птиц. Вечерами он приносил их в жилище, и они оживали: урчал медведь, наевшись свежих ягод, кричали казарки, высматривая место для гнезда, пели суслики, призывая подруг, билась в тенетах селёдка. А ещё он видел чёрных пришельцев.
Вдруг чей-то далёкий возглас отвлёк Головню от воспоминаний. "Эге-ге-ге-гей!", - разносилось над тундрой. Кричавший виднелся на самом окоёме, его фигура чётко вырисовывалась в окружении серого неба - угольная чёрточка на меловой стене. Головня хотел было крикнуть в ответ, но осёкся. Вдруг это - колдун? Прихвостень Льда горазд на всякие хитрости. Ему подделать голос - раз плюнуть.
Подождав немного, он в сомнении окинул взором притихшую, затаившуюся тундру, быстро проговорил про себя молитву. Потом собрался с духом и завопил в ответ:
- Эге-ге-геееей!
И тут же в ответ раздалось:
- Сюдааа! Сюдаа!
Человек махал ему рукой.
Обрадованный, Головня запрыгнул на лошадь (та аж присела, бедолага) и ударил её пятками по бокам.
- Вперёд, родимая. Кажись, нашли своих.
Он не ошибся. Вождь, Сполох и Пламяслав расположились в ложбине, заросшей по склонам стлаником и кустами голубики с засохшими, сморщенными ягодками. Пока старшие разводили костёр, вычернив проплешину среди сугробов, сын вождя забрался на зелёный от лишайников валун, нависший над склоном, и вертел башкой в бахромчатом колпаке, похожий на суслика, высматривающего опасность.
Головня слез с кобылы, осторожно свёл её, хрустя веточками стланика, вниз по склону.
- А остальные где?
Вождь хмуро глянул на него. Не отвечая, спросил:
- Куда ламанулся-то?
- Все ж струхнули. Не один я.
Вождь смерил его тяжёлым взглядом.
- Ладно, бери снежака, и за дело.
Снежаком назывался широкий, длинный нож. Им резали снег, чтобы ставить жилище.
Головня отошёл к лошади, поскидывал с неё тюки, навешанные с боков, отцепил от седла кожаный чехол с ножом. Сунув руку в один из мешков, вытащил немного старого прелого сена, кинул на снег, чтобы кобыла поела. Много давать опасался, чтобы не было опоя. "Сытый ездок и голодная лошадь - хорошая пара", - так говорили в общине.
У костра переговаривались вождь и Пламяслав.
- Слышь, дед, а может, это пришелец твой был?
Старик ответил, почесав клочковатую бородёнку:
- Те чёрные были. А этот, вроде, нет.
- Чего ж удирал тогда?
- Не знаю. Чувство какое-то... вроде наваждения. Морок. Духи смутили.
Головня отошёл на несколько шагов в сторонку, начал тыкать ножом в сугробы, подыскивая хороший снег: чтобы не был жёстким, ломающимся в руках, и мягким, прилипающим к ладоням - нужен был только глубокий и ровный снизу доверху.
Невдалеке бродили лошади, рыли копытами сугробы, возили мордами по бурому, почти коричневому в сумерках, мху. Наверху, над склоном ложбины, всё так же торчал Сполох, крутил головой, наблюдал за тундрой. Скосил глаза на Головню и ухмыльнулся. Сказал, присев на корточки:
- Удрал - сам виноват, земля мне в ноздри. Надо было отца моего слушать. Он же вас, дураков, хотел остановить, орал вам... эх.
Головня отвернулся, не желая этого слушать.
Вождь сказал старику:
- А пойдём глянем. Он же тела волков не увёз, бросил как есть.
- А пойдём!
Сполох заволновался, спрыгнул с валуна, закосолапил к ним, проваливаясь в снегу.
- Меня возьмите. Тоже хочу глянуть.
- Здесь останешься, - отрезал отец. - За лошадьми присматривай.
Он подошёл к своей кобыле, потрепал её по холке, взобрался в седло. Лошадь не шелохнулась - стояла прямо, будто из камня вытесанная. Она была бесплодной, и потому очень сильной.
Пламяслав тоже вскарабкался в седло. Сполох, завидуя, глядел вослед старшим товарищам. Головня сердито резал снежные брикеты и выкладывал их по кругу, делая вид, что очень занят этим делом.
В мечущемся красноватом свете костра краски помутнели, всё вокруг стало зыбким и обманчивым: сугробы теперь смахивали на пепельные холмы, тени превратились в зверей, а звери - в привидения. Сумрак будто играл с людьми, сбивал их с толку, вселял страх перед каждым шорохом.
В небе опять засияло, заискрило, покатились красные, белые и синие волны, точно кто-то опрокинул на лёд бадьи с краской. Кончик ножа вдруг скрежетнул о что-то твёрдое, и Головня остановился, проведя рукавицей по снежной пыли, оставшейся на месте вырезанного снежного брикета. В чёрной земле, среди выцветшей жухлой травы и веток ягеля слабо переливалось нечто блестящее, прозрачное как талая вода. Небесные огни отразились в находке и растеклись по ней, тускло извиваясь. Головня извлёк из чехла поясной нож и поддел вещицу, выковыряв её из мёрзлой почвы.
Вещица древних - вот что это было. Реликвия ушедшего мира.
И сразу стало нестерпимо жарко, будто внутри возгорелся огонь. Непростая то была реликвия, а "льдинка" - великая редкость, достающаяся лишь избранным. Высотой с полпальца, гладкая и тонкая, изогнутая, словно кривая сосулька, вещица не таяла в руках, а искрилась тёмно-зелёным светом, будто внутрь ей напихали толчёных иголок. Чудо, а не вещь! Диковина.
Головня вытер пот со лба и задышал часто-часто, весь окутавшись белым паром. Неужто правда? Он, загонщик из общины Отца Огневика, держал сейчас в своих руках древнюю "льдинку".
И сразу вспомнились слова Отца: "Лёд неустанно соблазняет нас вещами древних, дабы мы, прельстившись, покорились ему душой и телом. Он играет на нашем любопытстве, подсовывая то маленькие, с песчинку, то большие, с медвежью голову; то прочные, будто остол, то хрупкие, как старая кость; а ещё твёрдые, словно камень, и гибкие, как кожа; ровные, как вытоптанный снег, и кривые, как хворост. А самые коварные прозрачны как льдинка. Ибо своей редкостью они искушают наиболее стойких".
Сомнений не было - злой бог подсунул ему "льдинку". Лёд хотел растлить душу Головни!
Но бог тьмы прогадал. У Головни было приготовлено средство против него.
Прикрыв глаза, загонщик прошептал:
Злобный дух, злобный дух!
Уйди прочь, пропади.
Не касайся ни рук, ни ног,
Ни головы, ни тела,
Ни волос, ни ногтей,
Ни нарт, ни одёжи.
Что моё - то моё.
Что твоё - то твоё.
Ты - от Льда, я - от Огня.
Да будет так!
Теперь и навсегда!
Вот и всё. Теперь находка была очищена от скверны.
Загонщик снял рукавицу, плюнул на пальцы и потёр вещицу, соскребая с неё грязь. Соблазн, великий соблазн! Но как чудесно было прикоснуться к нему! Будто не зелёная льдинка, а сам Огонь запрыгнул к нему на ладонь.
- Дошли наши, - услышал он голос Сполоха. - Разглядывают что-то.
Сыну вождя было скучно. Он стоял, притоптывая, на одном месте и неотрывно следил за вождём и стариком. Тонкое продолговатое лицо его будто одеревенело, превратилось в маску, в прорезях которой двигались маленькие, глубоко посаженные глаза. Короткая русая бородёнка подрагивала от лёгкого ветра. И весь он - приземистый, щуплый - скукожился от мороза и ветра, весь утонул в меховике.
Головня поднял на него глаза, сказал:
- Глянь-ка, что нашёл.
Сполох рассеянно опустил взор, потом раскрыл рот и торопко сбежал вниз по склону.
- Чтоб мне провалиться... Дай-ка посмотреть. - Потянул к находке руки, но тут же одёрнул ладонь. - Заклинание творил уже?
- Первым делом.
- Надо ж, зелёная, как изумруд... Я таких не видал никогда. - Сполох благоговейно принял вещицу и затаил дыхание, словно боялся сдуть "льдинку" с ладони. Прохрипел, подняв глаза на Головню: - Хорошо, Светозара нет, земля мне в глотку. Он бы тут хай поднял...
- Ну ладно, - сказал Головня, отбирая находку. - Хорош пялиться.
- Чего задристал-то? - усмехнулся Сполох. - Всё равно же узнают. Такую вещь в тайне не сохранишь.
- Ну да, если ты много болтать станешь...
Сполох прищурился, хмыкнул.
- Я-то смолчу. Сам не сболтни, земля мне в уши.
И отошёл к почти потухшему костру, подбросил в огонь мха. А Головня вернулся к работе. Но дело не спорилось. Из головы не выходили мысли о находке. Если и впрямь узнают, что тогда? Отец Огневик со свету сживёт.
Так он и пыхтел, огрызаясь на лукавые остроты товарища, пока не вернулись вождь со стариком. Оба имели весьма озадаченный вид. Издали было слышно, как спорят.
- Сам говоришь, что подслеповат, - напирал вождь. - Может, обмишулился?
- Как же, обмишулился! - язвительно отвечал Пламяслав. - Ты из меня дурака-то не делай. Я в Небесные горы ходил и большую воду видел. Я сказы древние помню и с прошлым Отцом как с тобой толковал. Огневик тогда мальчишкой был, пацаном несмышлёным! А я уже за Большим-И-Старым ходил. Думаешь, из ума выжил?
Они спешились, вождь крикнул сыну, чтобы расседлал лошадей. Затем бросил взгляд на Головню.
- Не торопишься, я вижу. Сполох, подмогни ему. - От гулкого голоса вождя прокатывалась трясучка по всему телу. Не голос - гром. Да и лицо было ему под стать: скуластое, с широкой бородой, а глаза выпуклые - не глаза, а блестящие камушки.
Старик снял со своей лошади тюки, развязал один из них, потащил наружу кусок кровавой мёрзлой требухи. Вождь повернулся к нему. - Так значит, не видел таких ран, говоришь?
- Что ж я, совсем без памяти? - Пламяслав бросил требуху, выпрямился, глянул гневно на вождя: угольки чёрных глаз так и сверкнули. Нижняя губа задрожала от обиды. - Я расскажу тебе, как встретил чёрных пришельцев, вождь. В тот день я держал путь к большой воде - там были места, богатые тюленями. Мы жили тогда близ Великой реки, кормились птицей и рыбой, а Большим-И-Старым мы звали не рогатого и копытного, а усатого и плосконогого. Я искал новые лежбища тюленей для общины, потому что старые оскудели: зловредный Лёд уводил от нас добычу, ослаблял наши тела. Я ехал на собаках. Лёд загромоздил крыльями небо, напрочь стёр окоём, так что тундра слилась с пеленой облаков, петлёй выгнулась назад, как кусок размягчённой кожи. В какой-то миг я заметил, что псы забирают вправо. Я обернулся, посмотрел на свой след: так и было, полоса искривлялась, я больше не ехал к большой воде. Неведомая сила тянула собак в сторону, словно их манили кормёжка и сон. Я подумал: "Лёд ворожит. Хочет погубить меня и собак". Я прощупал глазами округу, высмотрел впереди едва заметные облачка сизого дыма - будто подпалины на боках оленя. Я не знал, что это было: призраки, скользящие в слюдяной дымке неба, или угольная сажа. А псы вдруг ухнули в разверзшуюся пропасть, и я ухнул вслед за ними, полетел вниз по косогору. Я попал в балку, в широкий овраг - края его тонули в бледном мареве. На дне оврага я заметил две собачьи упряжки: горбы из шкур топорщились на коротких и широких санях. Из горбов торчало по скошенной трубе, испускавшей слабый чёрный дымок, а рядом, почти слившись с серыми буграми, отдыхали собаки, полузасыпанные порошей. Едва я появился на склоне, псы вскочили и залаяли, точно свора крикливых бесенят. Я ухватился за вожжи, потянул их, боясь приблизиться к странным нартам. Шерстяные бугры затрепетали, пошли волнами, и наружу выскочили существа, от вида которых меня чуть не стошнило. Их лица были черны как зола и уродливо безбороды, а одежда желтела выскобленной кожей, будто из неё вырвали все до единого волоски, зато на ногах она трепетала густыми лохмами. Головы демонов, увитые песцовым и лисьим мехом, походили на угольные шары, а зубы, блеснувшие в прорези вывернутых губ, сверкали как лёд. Я не сомневался - то были духи земли, тёмные демоны, забирающие души. Я смотрел в их разъятые очи и шептал молитву Огню. Бог тепла помог мне. В последний миг я сумел укротить ошалевших псов и крикнул им: "Хей, хей! Уходим отсюда". Собаки взяли влево и помчались прочь, а демоны защёлкали языками, досадуя, что я ушёл от них. Вот как было дело!