VI
Мистер Зенон уже три дня почти все время проводил на улицах города.
На следующий день после необъяснимого появления надписи он проснулся рано, перечитал еще раз загадочные слова, поспешно оделся и вышел из дому.
С тех пор он все ходил., ходил не переставая, даже ночевать не возвращался в свою квартиру, питался где случалось и где заставал его голод. Он боялся вернуться в отель и заглядывал туда только затем, чтобы взять у швейцара письма Бэти, которых, однако, не читал.
Он все блуждал по городу, бежал от чего-то и в то же время кого-то искал; хотел скрыться и в то же время не мог уйти от толпы, с величайшим вниманием вглядывался в лицо каждого встречного, ловил тревожно каждый взгляд и дрожал в постоянном ожидании услышать какое-то слово, увидеть какой-то знак, понять какой-то взгляд, встретить осуществление данного ему обещания.
Он не замечал ни холода, ни тумана, ни дождей, ни времени дня, безостановочно переходил с места на место, часто целые часы простаивал на перекрестках улиц и, прячась в тени, наблюдал прохожих, угадывал в темноте их лица и бежал наобум за каждым силуэтом, за каждым необычным взглядом. Иногда он заходил в кофейни и шумные кабачки, чтобы отдохнуть, но, разглядев лица сидевших, оставлял недопитый стакан, чувствуя, что должен идти дальше, должен искать, должен ждать.
"Ищи… иди за встреченным… ни о чем не спрашивай… не бойся… S-o-f… открывает тайны". Слова эти все время звучали в его душе неотвратимым, могучим приказом.
В нем не родилось ни малейшего желания сопротивляться, он был как стрела, брошенная неумолимой рукой, стремящаяся по своему непонятному пути к неведомой цели, слепо послушная и безучастная ко всему, что находится вне этой темной, безвестной необходимости.
А в то же время он сознавал все, отдавал себе отчет во всем окружающем, только оборвались в нем связи с прошлой жизнью. Он думал о ней, как думают иногда о странных рассказах, слышанных когда-то очень давно и уже утонувших в пепельных далях забвения.
"Что будет?" - думал он в редкие минуты внутреннего пробуждения, и тогда всей силой воли хотел он вырвать из мглы неведомого ожидающее его чудо. Но туман, в котором он блуждал, не рассеялся, не разорвался заколдованный круг слепого стремления, и он снова искал, снова ждал.
Бродя по Сити, он целыми часами плыл по течению, подхваченный волнами толпы, чужой им всем и далекий, не переставая поджидать и выслеживать кого-то напряженными, голодными взглядами. Он заглядывал в музеи, углублялся в пустые, размякшие, утонувшие в тумане парки, блуждал по набережным, ездил во всех встреченных омнибусах, постоянно пересаживаясь из одного в другой, посещал многолюдные театры и банки, объезжал весь Лондон по подземным железным дорогам, появлялся всюду, не зная отдыха, лихорадочно спеша за неумолимой тенью, ожидая и, безусловно, веря, что найдет то, что ищет.
Даже полицейские стали обращать внимание на его бледное лицо и мутные глаза, все время ищущие чего-то в толпе, проницательные и в то же время пустые; на его бессознательные движения, когда он бросался в самую гущу экипажей и омнибусов, прямо под ноги лошадей, каким-то чудом оставаясь невредимым и даже не осознавая, что ему грозила опасность.
И в этих безумных поисках неизвестного, а может быть, и несуществующего он постепенно, сам того не замечая стал терять чувство действительности; до предела напрягая свое внимание, он перестал замечать людей и выделять их из толпы; они казались ему каким-то чудовищным пресмыкающимся, наделенным тысячью голов и ног, извивающимся, глухо ревущим.
А потом и весь город превратился для него в какую-то фантастическую пущу, глухую и мертвую, полную странных призраков, полную таинственных и страшных видений, которые он не мог понять. Он только чувствовал, что эти видения возникают вокруг него, что они существуют, и он ходил в тихом восторге и необъяснимой, смутной тоске; перед ним стала открываться как бы душа всех вещей, невидимая обыкновенному взгляду.
Он ходил по городу, словно по сказочной, заколдованной стране, замечал какие-то больные дома, склонившиеся в муке векового существования, полные ран, стонов и утомления, чувствовал мучительную дрожь деревьев, утонувших в тумане и умирающих от тоски по солнцу, по живительному весеннему ветру, слышал их никогда, никогда не умолкающий стон и тихие слезы, стекающие с больных веток.
В раздумье остановился он перед Товрской башней; она стояла угрюмая, трагически пережившая давно минувшие дни, но возвышенно гордая в своем одиночестве, и презрительно глядела на новые дела и новые дни, мерзко копошащиеся у ног ее бессмертного величия.
Он пугливо бежал от плоских, тщеславных и глупых дворцов Уэст-Инда, которые смеялись над ним ожиревшими наглыми голосами рассудка, бежал от громадных складов и магазинов, где мученически стонали ограбленные страны всего мира.
Он утопал в ленивом шуме туманных парков, в рабском пугливом шепоте зеленых изгородей, напряженных и вечно сторожащих, прислушивался к полету птиц, проносившихся в невидимой высоте и жалобно о чем-то кричавших, разговаривал с бездомными собаками, гниющими в мусорных ямах, и те шли за ним целыми стаями; везде и во всем чувствовал он больную душу, трагический гнет существования, вечно живое насилие, грубую необходимость судьбы. Даже камни памятников в Гайд-парке жаловались ему на тех, кто оторвал их от лона предвечной тишины и бросил на яркий свет мучительных дней; даже воды вечно струящейся Темзы жалобно шумели, и забытые на берегу железные машины, усталые, заржавленные, скованные человеческой мыслью, бессильно рвались, покорно жалуясь на вечный труд.
Он бродил как во сне, убаюканный, стремящийся в какую-то глубину, точно падающая в бесконечность звезда.
Случайно очутился он в Уэст-Минстере, мертвый от усталости, долго сидел там у подножия какой-то статуи в полной прострации.
Пусто было в этих мрачных, угрюмых стенах громадного собора; иногда кто-то незримо проходил мимо и исчезал и эхо шагов звучало под высокими сводами; в тусклом свете витражей, в грустном блеске тающих в полумраке красок, словно собравшиеся на совет привидения, стояли толпою мраморы и бронзы всех великих духов Англии, соль этой старинной земли - целые века истории, забытые, отошедшие эпохи и только что минувшие времена, неустрашимые рыцари, завоеватели, поэты, епископы, законодатели, высокие сердца и низкие душонки, герои и мошенники, пророки и знаменитые парламентские фразеры, тираны мира и королевские шуты, святые и преступники, проклинаемые памятью поколений, добродетель, самоотверженность и предательство, кладбище испепеленных веков, но кладбище вечно живое, оплодотворяющее человеческую мысль, каменные тени веков, сошедшиеся в этом старом соборе на немой совет, в молчании судящий о вчерашнем и ожидающий новых дней и новых душ своих преемников, - корень прошедшего и грядущего.
В этой священной тишине гробов Зенон несколько пришел в себя. Изваяния, казалось, смотрели на него широко открытыми глазами, наклонялись и говорили что-то своим глубоким молчанием. Он вздрогнул и стал медленно пробираться сквозь каменную толпу, направляясь к выходу среди сгущавшегося мрака.
Но вдруг он стремительно отступил назад, в толпу белых статуй, едва видневшихся в темноте: знакомая высокая черная фигура вошла в главные двери и повернула налево по высокому узкому проходу, ведущему в заднюю часть храма. По левую сторону одна за другой весело стояли часовни королей.
Зенон пошел за ней в темноту. В высоте, среди почерневших готических линий, догорали робкие остатки дневного света, внизу уже легла полная ночь. Из готических часовен, отделенных железными решетками, лилось застывшее мерцание фиолетовых, золотых и пурпурных витражей. Смутно обрисовывались королевские саркофаги, где в каменном спокойствии среди бездонной тишины царственные четы наслаждались непробудным сном смерти. Струйки света обвевали радужной туманной пылью каменные профили, крепко сложенные руки, тяжело сомкнувшиеся веки и суровые, гордые головы. Скипетры и короны мрачно блестели вековым золотом, и на всем лежало тяжелое величие смерти и каменный покой равнодушия.
Дэзи остановилась перед одной из часовен и, облокотись на решетку, глядела на саркофаг.
- Я знал, что встречу вас, - прошептал Зенон, становясь рядом с нею.
Она взглянула на него строго, как бы приказывая соблюдать тишину.
Он уже не чувствовал усталости, безумие оставило его, он снова был обыкновенным нормальным человеком.
- А все-таки им лучше в царстве вечной тишины, - снова шепнул он.
- Кто знает? А если их души прикованы к этим телесным изображениям, если они прикреплены к материи и должны находиться здесь, должны населять эти своды и наполнять их неслышным для смертного слуха стоном и тоскою ожидания до тех пор, пока существуют эти бронзы и мраморы, пока время не рассыплет всего этого в прах и не освободит их, не вернет их предназначению?
- Это было бы слишком ужасно, - невольно содрогнулся он, представив себе эту картину.
- А кто знает, от чего зависит смерть и жизнь, что связывает к что освобождает?
- S-o-f, - медленно произнес он, почти невольно, как иногда произносят слова, засевшие в мозгу и бессознательно срывающиеся с языка.
Он почувствовал, как она пошатнулась и на одно мгновение оперлась на его руку.
Молча пошли они дальше, останавливаясь поочередно перед каждой часовней; мрак все Сгущался, витражи тихо мерцали, как сквозь лесную чащу мерцают последние отблески заката.
- Я давно не видала вас, - произнесла она удивительно мягко, как бы с упреком.
- Давно? - Он удивился и вдруг вспомнил сцену бичевания и все те подозрения, которые он теперь усиленно старался отогнать от себя.
- Вас, должно быть, дня три не было дома, мистрис Трэси уже беспокоилась.
- Три дня!.. Нет… вчера или даже сегодня я вышел из дому… нет, право, со мной впервые происходит что-то… что я не могу точно вспомнить…
- Вы потеряли память этих дней? - В голосе ее прозвучал сдержанный вопрос.
- Нет, почему же… даже помню, как сегодня после завтрака вы играли в библиотеке на фисгармонии, - быстро произнес он, с трудом связывая воспоминания.
- Вы ошибаетесь: вот уже три дня, как я не прикасалась к клавишам.
- Да?.. Что же со мной происходило… за эти три дня?.. - испуганно прошептал он.
В мозгу его забрезжили отрывистые, сонные воспоминания чего-то такого, на чем он не мог сосредоточиться, чего не мог вывести на поверхность сознания.
- Однако… однако я ждал вас…
Она не ответила. Сторож начал звонить; по собору стали передвигаться огни фонарей: осматривали храм, перед тем как его запереть. Они вышли в сквер.
- Иногда мы забываем о своем существовании или смотрим на него как на чужое, находящееся вне нас. А иногда душа, подхваченная каким-то таинственным круговоротом, губит тело, сама того не замечая, - говорила она в тихой задумчивости.
- Значит, и я затерялся во времени?
Они дошли до угла Виктории-стрит; Дэзи протянула ему руку.
- Вы не домой? - спросил он, делая усилие, чтобы освободиться от какого-то сонного состояния.
- Я должна еще перед обедом навестить моих калькуттских друзей, - весело ответила она, и он при свете фонаря и магазинных окон увидел на ее чудном лице удивительно нежное и сердечное выражение, какого раньше никогда не замечал.
Она глядела ему прямо в глаза тихим и добрым взглядом и оглянулась на него еще раз из кеба. Его охватила дрожь радостного волнения, и он долго смотрел ей вслед. И сейчас же поехал домой, нетерпеливо торопя кучера.
Швейцар радостно встретил его и передал ему целую пачку газет и писем, осторожно сообщив, что какие-то две дамы справлялись о нем сегодня уже два раза. По некоторым подробностям Зенон догадался, что это была Бэти с одной из своих теток. Ему это было очень неприятно.
- Что же вы им сказали?.. Ведь… мистер Джо дома? - спросил он.
- Недавно поднялся наверх.
Зенон вбежал в свою квартиру, зажег свет и удивленно остановился перед зеркалом, пораженный собственным видом: он был грязный, обросший, оборванный; платье испачкано так, будто он ночевал на земле.
- Где же это я так себя отделал?
Переодевшись, он хотел было приступить к чтению писем, но первое, что он заметил, была та бумага с таинственной записью.
"Надо узнать, кто это написал", - подумал он, пряча бумагу в карман.
Письма Бэти сильно огорчили его; он не понимал, почему их было так много.
Он проверял числа, но не мог разрешить загадки, потому что, как только слабое воспоминание этих дней начинало мерцать у него в голове, он сразу чувствовал головокружение, как будто смотрел с высоты в бездну, и спешил отойти и погрузиться в добрые, сладкие излияния Бэти, жаловавшейся на то, что он не давал о себе знать и позабыл ее.
Он написал ей длинное письмо, от всей души стараясь успокоить ее и обещая появиться еще до воскресенья.
Лакей доложил, что обед подан, и принес еще одну депешу: это Бэти, не дождавшись письма, в длинной телеграмме выражала снова свое беспокойство, умоляя его ответить хотя бы несколькими словами, что происходит с ним и с Джо.
А в конце кратко извещала о том, что болен отец.
Зенон написал несколько успокоительных слов, отослал телеграмму и пошел обедать.
Мистрис Трэси, нежно прижимая кошек к широкой груди, стала участливо спрашивать, здоров ли он и что с ним было.
- Я уезжал из города, - коротко ответил он, замечая, что мисс Дэзи сидит уже на своем месте и держит голову Ба на коленях. Зеленые глаза пантеры впивались в него с такой силой, что он смутился.
- Что с тобой случилось? - спросил Джо, садясь рядом с ним.
Он, не отвечая, подал ему депешу Бэти:
- Поеду туда после обеда… напрасно беспокоятся. Поедешь со мной?
- Не знаю…
- Что это за свита вокруг Магатмы?
- Профессора из Итона и различные ученые, - шепнул Джо, указывая незаметно на нескольких стариков, сидевших около Гуру в конце стола. - Будет настоящая платоновская беседа, - прибавил он, подчеркивая слова.
- Да, Валаамова ослица произнесет сейчас новую истину, - с насмешкой заметил Зенон.
- Ты не ответил мне на мой вопрос.
- Но ведь и я не спрашиваю тебя ни о чем… ни о чем!
Его раздражал напряженный взгляд пантеры, и он не мог удержаться от злого тона.
- Спрашивай, я от тебя ничего не скрываю, - мягко ответил Джо, удивленный его неприязненным тоном.
- Мисс Дэзи тоже была с вами?
- Где? Ничего не понимаю, скажи прямо.
- Ну там, на этом кровавом обряде бичевания… Ведь не станешь же ты отрицать… и не скажешь, что позабыл? - тихо, но твердо произнес он, но, увидев в широко открытых глазах Джо глубокое и искреннее изумление, замолчал.
- Даю тебе честное слово, что ты говоришь о чем-то таком, чего я совершенно не знаю.
- Расскажу тебе подробно, когда ты вернешься из дворца Бертелет, а пока скажи, не знаком ли тебе этот почерк? - и он протянул ему таинственную записку.
Джо прочел и долго думал, незаметно бросая на Дэзи проницательный взгляд. Она была сегодня необыкновенно разговорчива, почти весела.
- Мне не знаком этот почерк… Но я подумаю еще об этом, - наконец ответил он, не глядя на Зенона, и тотчас же после обеда незаметно вышел из комнаты, пользуясь тем, что общее внимание было привлечено диспутом, который все громче вели ученые с Магатмой.
- Перейдем в читальный зал, они кричат, как погонщики слонов, - предложила Зенону Дэзи.
Пантера, опустив морду вниз и что-то нюхая, тихо побежала вперед, вскочила в кресло и, свернувшись в клубок, казалось, задремала.
- Отвратительное время в Лондоне, - отозвалась мистрис Трэси, глядя в залитое дождем окно.
- Февраль - везде одинаково холодно, дожди и туман.
- Не везде, мистрис Барнэй! В прошлом году я был в это время далеко на юге и помню, как там было светло и тепло, - возразил Зенон.
- В Италии? - спросила Дэзи, садясь около него.
- Да, в Амальфи за Неаполем. - И он с увлечением стал рассказывать о чудных солнечных днях, о теплых лазоревых морях, усыпанных искрами солнца, о лимонных рощах, зреющих по амфитеатру гор под голубым небом. Он рисовал нежные дали, где по ясному небу и тихому морю несутся красные паруса, как крылья неведомых птиц; описывал острова, подобные прозрачным изумрудам, заливы среди зеленых, покрытых плесенью и плющом скал, как бы вкрапленные в цельные громадные куски бирюзы; старые умершие башни с зелеными ящерицами и снежно-белыми чайками; тихую, сладостную жизнь этих позабытых побережий, где даже смерть никому не страшна, потому что приходит как вечерний сумрак, и смежает усталые от яркого блеска глаза; где нет фабрик, где нет шумных городов, нет хаоса человеческой жизни, грызни из-за каждого куска, где чувствуется истинная радость существования, где в сердцах людей царят добрые божества Греции вместе с Мадонной, вечной хранительницей человеческой доли.
Он говорил долго, совершенно забылся, увлекся, поддался порыву охватившей его внезапно тоски. Он был растроган, голос его притих, и глаза были влажны от слез.
Все слушали не перебивая, уносясь мечтой в чудные видения, а Дэзи, гладя черный лоб пантеры, смотрела на него и как бы сквозь него на те далекие волшебные горизонты; странно-тоскливая улыбка расцвела на ее горячих губах, и синие глаза, как те далекие моря, покрылись солнечной паутиной меланхолии, а по бледному чудному лицу проплывали легкие тени внезапно расцветшей тоски. Мечты, и желания, и страстный немой зов пробуждались в ней, она была как глубокая вода, на поверхности спокойная, но бурная в глубине, и сквозь зеркальную гладь вставали, как призраки, черты таинственного дна.
- Вы так увлекательно рассказываете, что мне захотелось познакомиться с этими чудесами.
- Вам? Но ведь вы видели чудеснейшую сказку нашего мира - Индию!
- Всегда больше влечет то, чего еще не знаешь.
- Но оно может также и разочаровать.
- О нет, я бы на все глядела вашими глазами - глазами поэта, - а под этим углом зрения все кажется чудом и волшебной сказкой.
Слова эти, произнесенные особенным, гипнотизирующим тоном, ошеломили его как невыразимо-сладостный удар; он поднял на нее благодарные, ослепленные глаза, взгляды их встретились и утонули друг в друге, как две сияющие бездны. Вдруг пантера зевнула, спрыгнула на пол и, оскалив страшные зубы, поползла к его ногам.
- Не бойтесь, я за нее ручаюсь.
Ба положила тяжелую голову ему на колени. Он опасливо притронулся к ней - она была без намордника, и красно-зеленый блеск ее глаз будил невольный страх.
Дэзи, шепча какие-то ласковые слова, стала гладить ее по спине и при этом склонилась перед ним так низко, что он почти касался губами ее медных волос. Перед его глазами была белая шея, отделившаяся от воротничка; он охватил ее взглядом, желая найти следы бичевания, но пантера грозно зарычала, и Дэзи, быстро выпрямившись, поймала направление ее глаз.
- Тише, Ба!.. Она все знает, все предчувствует и готова мстить за каждую обиду, причиненную мне, - произнесла Дэзи с ледяной улыбкой, пронзая его дикими, острыми как нож глазами.
Зенон не понял слов, но почувствовал, что они относятся к нему и грозят ему.
Он невольно встал, глубоко задетый этим.
- Мисс Дэзи, я вас не обидел ни единым словом, - покорно шепнул он.
- Бывают взгляды более оскорбительные, чем самые грубые слова.