Собака Кантерсельфа - Дино Динаев


Тебе исполнилось 18. Ты совсем большой, в день твоего рождения за тобой придет Черный пароход, с которого никто никогда не возвращается. А жить так хочется!

Дино Динаев
Собака Кантерсельфа

Не ждали, дети ишака, а я пришел.

Нилутаифаг.1 век до н.э.

Обращение к жителям Алги при штурме.

1.

Судебный пристав пришел 17 октября, ровно за месяц до того, как Сафе стукнуло восемнадцать. Он никогда не приходил раньше, как не приходил и позже. Ровно день в день, неотвратимо как сама смерть.

Еще с вечера, засыпая, Сафа знал, что завтра надо ждать пристава. У его единственного дружка Кольки Москаленко днюха была 5 сентября, так пристав заявился аккурат 5 августа.

В глубине души тлела надежда, что он не придет, про Сафу забудут. Мало ли, документы могут затеряться. Кому он нужен? Маленький никому не нужный Сафа.

Откровенно говоря, он и сам в это не верил. Хотя Колька и болтал про парнишку, которого проигнорировали приставы:

– Это парень с соседней улицы! Сам я его не видал, но один кент говорил конкретно.

Да, да, он остался в городе: трахает баб в женском квартале и жрет водку в "Зубах".

Почему мы его не видим? Так ты же не торчишь в баре целый день!

Потом судебный пристав пришел к Кольке. В последний месяц Коляна в городе Сафа практически не видел. Тот проходил какие-то комиссии, собирал справки. Лишь как-то раз пересеклись, и Колян стал орать на всю улицу, как ему скоро станет хорошо жить, и какие он начнет заколачивать денежки. Сафа уже совсем намылился спросить, чего он тут разорался, но Колян вдруг приблизил к нему вплотную побледневшее, выцветшее, словно старое фото лицо с потрескавшимися губами и прошептал:

– Беги, братишка. Беги пока не поздно.

Глаза у него были загнанные, неподвижные, помертвелые. Словом от прежнего шутника Кольки Москаленко ничего не осталось, он превратился в трясущегося, озабоченного и перепуганного малька. Общаться с таким было напряг, и Сафа был рад, когда тот сгинул и объявился лишь в канун отъезда 5 сентября, когда неожиданно позвонил и пригласил на днюху.

– Ты же уезжаешь сегодня? – удивился Сафа.

– Успеем, эти козлы после обеда приедут.

Уж лучше бы Сафа не ходил. Проводы больше походили на похороны. Колян жил с бабушкой, и та все время выла, не смогла даже пожрать сготовить. Ходила, сморкалась, вытирая красные глаза передником. А на фига ей передник, если она ничего не готовит. Колян, в конце концов, запер ее в ванной. Было видно, что он бодрится изо всех сил, но выходило это у него неважно. Он без толку суетился, глаза красные, не выспавшиеся. Кожа на лице словно высохла, обтягивая скулы. Он сильно похудел.

– Скоро встретимся, – пообещал он. – В лепешку расшибусь, а тебе помогу. Надо вместе держаться, братишка. Вместе! – и он сжимал кулаки так, что хрустела кожа.

И где они встретятся? На вахте? Чур, меня, чур! Колька зарядил на видаке Бенни Хилла и невпопад хохотал над сто раз виденными шутками, а потом вдруг спросил:

– А ты не знаешь, как он умер?

Комик помер сидя дома перед телевизором, но чтобы уйти от темы похорон, Сафа сказал, что не знает. Присутствие изменившегося и словно выгоревшего изнутри Коляна тяготило все сильнее, и он подумал, что скорее бы его забрали.

Потом за ним пришел автобус. Он не сигналил, стоял с открытыми дверцами и ждал.

Внутри сидели молчаливые разом повзрослевшие пацаны, сжимая рюкзачки. Почему рюкзачки? Потому что в инструкции, которую Колен показывал, так и было указано:

– Никаких чемоданов и сумок. Только рюкзачки. И только ОДИН на человека.

Сафа протянул руку для прощального пожатия, но Колян вдруг засуетился и руки не заметил. Он так торопился, что споткнулся на лестнице и едва не выронил свой куцый рюкзачишко, хотя и был единственным, кто входил с этой остановки.

Именно в этот момент Сафа со всей обреченностью понял, что ровно за месяц до совершеннолетия за ним тоже придут. А все остальное про забытых – сказки.

Сафа не слабак, но всю ночь накануне он видел кошмары. Нельзя даже было утверждать, что он спал. Его охватило полудремотное состояние, нарушаемое бормотаньем, которое неслось отовсюду – со двора, с лестничной площадки, из бачка в туалете:

– Это совсем не страшно, Сафа. Вот если бы ты был один, тогда бы умер от страха.

Ко многим до тебя приходили судебные приставы, никто не жаловался и не сказал, что это плохо.

Он возражал:

– Ладно мне мозги пудрить! Никто не говорил, что плохо, потому с тех пор, как их забрали, никто не вернулся!

На что было сказано:

– Молчание тоже нельзя истолковывать превратно. Почему у тебя только плохое на уме, как в фильме ужасов. Еще ничего не произошло, а ты сидишь и ждешь, что сейчас за углом этому парню вырежут глаза. Помнишь "Шайтана" Косселя?

Какого рожна он смотрел эти ужастики? Может быть, соответствует истине, что человек, смотрящий ужастики, медленно, но верно сходит с ума. Он еще и не подозревает об этом, а в голове рвутся нейронные цепочки. Происходит замыкание и бац. Наш друг веселый парень, об этом знают все.

Сафа был уверен, что так и не сомкнул глаз, однако шум машины поутру выдернул его из самого дна бесконечного кошмара и заставил вздрогнуть. Он смотрел на старые отваливающиеся обои и не мог заставить себя встать.

Скрежетнула коробка передач. Лязгнуло колесо о края вечной ямы, которую даже Сафе не всегда получалось объехать.

Он взял в руку специально припасенное для таких случаев зеркальце и приподнял над подоконником. В зеркале отразилась арка и крохотный пятачок раздолбанного асфальта, на котором скособочилась старенькая "Афалина" Сафы. Гремя кузовом, по соседству вполз заезженный насмерть "Спилер Докер".

Сафа смотрел на него во все глаза. Сейчас он увидит судебного пристава. Казалось, что время остановилось, вмерзло краями в крохотную рамку дамского зеркальца.

Потом часовщик на небе решил, что негоже совсем все уж останавливать и подзавел кое-какие пружинки. Картинка в зеркальце разморозилась, ожила. Из "СД" выбрался судебный пристав, одетый в черный китель, в руках зеленая папочка, точь-в-точь агент похоронного бюро, который приезжал, когда умер папа. Он раскрыл папочку, сверился, поискал глазами табличку над подъездом. Фиг вам, давно нет не только табличек, но и номеров над дверями. Но дядечка оказался ушлый, быстро подсчитал что-то в уме, потом решительно шагнул в подъезд. Подъезд был Сафы. Не промахнулся, гад, не рыскал. Судебные приставы никогда не ошибаются.

Он быстро прикинул, к кому могли приезжать по казенной надобности, хотя все это были отмазки. В доме из молодняка оставался он один. В остальных квартирах жили одни старушки. Периодически кого-то выносили в гробах. Какая уж тут молодежь?

Легкие шаги хронического подагрика прошелестели по лестнице. Один этаж, второй.

Сафа жил на четвертом. До пришествия Иван Иваныча все квартиры на этаже были заселены. Каждый день раздавались голоса и хлопали двери, теперь же тихо как в могиле. Кого забрали на вахту, кто помер, бабы переехали в женский квартал.

Через несколько лет, когда заберут последних, а старухи вымрут как класс, дом превратится в девятиэтажный склеп.

Судебный пристав без остановки миновал третий этаж. И вот он уже на четвертом.

Уже рядом. Но шаги подагрика вдруг прошелестели дальше. Сафа вздохнул, еще до конца не веря, с облегчением, но словно услышав опрометчивый вздох, подагрик вернулся и замер напротив квартиры. Резко тренькнул звонок. Сафа не двинулся с места. Тренькнуло повторно: заунывно и смиренно, судебный пристав был готов звонить бесконечно и столько же терпеливо ждать.

Сафа услышал какие-то голоса в подъезде. Не сразу до него дошло, что этот идиот разговаривает сам с собой. Не будучи уверенным, что его кто-то слушает, подагрик кричал жизнерадостно и возбужденно, как будто у него только что жена родила:

– Господин Сафин, откройте, пожалуйста. Я принес вам хорошее известие!

Сафа соскочил с кровати, подмыкнул спортивные штаны и отпер дверь, рядом с которой терпеливо дожидался хороших гостей обрезок железной трубы. Напряжение достигло немыслимого предела, и все сделалось таким нереальным, что когда он, распахнув дверь, увидел пристава, то не поверил сам себе. Судебный пристав это было что-то далекое, как туманность Андромеды, что-то вроде жутковатой легенды про собаку Кантерсельфа, которую детишки ночью пересказывают между собой.

Судебный пристав даже не глядел на него, занятый перебиранием бумаг в папке.

– Александр Сергеевич Сафин? – сказал он утверждающе. – Очень приятно. Судебный пристав Пятаков. У вас когда день рождения? В следующем месяце? Вот и отлично.

Вам надо сдать анализы и пройти медкомиссию. Здесь все указано, – он протянул ворох белых с розовым вкраплением листочков.

Сердце бухнуло тяжело. Вот оно, подавлено продумал Сафа. Всю жизнь боишься чего-нибудь до пученья живота, ждешь беды каждый день, да что каждый день, каждый час, каждую минуту. Думаешь, вот отвлечешься, задумаешься и тут как тут голос за спиной:

– Господин Сафин? Вот и пришло ваше время.

А потом, когда оказывается, что время действительно пришло, то выясняется, что ты совершенно не готов. Это все равно, что смертельный больной оттягивает время решающего анализа, на что-то надеется, отключает телефон, чтобы ему не могли позвонить из поликлиники, а они тут как тут, внезапно перехватывают несчастного в подъезде, когда он идет выкидывать мусор:

– Господин такой-то? А у вас рачок, милейший. Четвертой стадии, неоперабельный.

Так что можете сидеть в своей конуре, не высовываясь, и дальше, все равно вам конкретный пипец!

– С какой стати комиссия? Я не болен, – пролепетал Сафин сущую чушь, а что ему оставалось.

Мелькнула дурацкая мысль, уйти через крышу. Но собственно никто его задерживать и не собирался. Пока.

– А кто сказал, что вы больны? – участливо продолжал Пятаков с большой долей усталости, видно надоели ему эти отмазки, ведь он слышал их по сотне раз на дню.

– Вы забыли, что вам семнадцать лет? Вы же взрослым становитесь. Совершеннолетие на носу, господин Сафин. Когда у вас день рождения? – он поискал в своих бумажульках, тоже фарс, о точности приставов ходят легенды, это единственное, что не дает сбоев в работе служб города.

Коллегия судебных приставов для того и существует, чтобы, не дай бог, пропустить совершеннолетие какого-нибудь сопляка. А то останется неучтенным, будет пить, гулять, есть, жить, как он того захочет, делать всякие глупости, навроде того, что лазить к бабам в женский квартал в окна. Ан, нет, служба работает четко.

Премии квартальные, небось, исправно получают. Грамоты, юбилеи.

У Сафы была мыслишка переменить место жительства. Снять халупу в припортовом районе, где одни сифилитики живут. Пускай поищут. Но не стал. Во-первых, найдут.

Не по месту жительства, так при заурядной проверке документов. Во-вторых, квартиру жалко. Прознав, что не жилая, взломают двери и засерут до неузнаваемости.

Но теперь ведь точно засерут, понял вдруг Сафа. Эх, надо было в припортовый когти рвать. Кантоваться до последнего предела, пока в кандалах не привезут.

– По городскому законодательству все взрослое мужское население города подлежит трудоустройству, – заучено талдычил Пятаков. – Исключение составляют только абитуриенты, удачно сдавшие вступительные экзамены в высшие учебные заведения и зачисленные в оные. Вы ведь не студент, господин Сафин?

– Не студент. Как я им стану, если у нас институтов в городе давно нет, позакрывали все.

– Ай-яй-яй, господин Сафин. Вы не стали бы студентом, если бы даже институт располагался в соседнем подъезде. Вы же не закончили школу.

Сафа не соображал, что несет пристав. Смысл слов не доходил. Поэтому и поступил как идиот. Возможно, у него случилась истерика. Самую малость.

– Не нужны мне ваши институты, и работа ваша не нужна! – он сделал попытку закрыть дверь, чутко пресеченную Пятаковым, всунувшим в проем ногу в остроносой с загнутым носом туфле, по размерам и по форме напоминающим гондолу.

– Завидую вам, господин Сафин. Мы вам все на блюдечке преподносим. Не надо ни о чем беспокоиться. Обо всем уже подумали за вас. И напрасно вы говорите, что вам не нужна работа. Работа всем нужна, иначе человек становится тунеядцем, – на бледном лице Пятакова возникла глумливая ухмылка. – Странно, в городе официально безработица 100 процентов, а, сколько я не хожу по квартирам, все говорят, что им не нужна работа. Это же для вашей пользы, что ж вы за остолопы такие.

Судебный пристав откровенно потешался над ним, словно знал нечто непотребное о его будущем. "О котором уже все подумали за него". Знал и издевался.

А ведь я его мог обрезком трубы по балде, подумал Сафа. Нет, не мог бы, опроверг он себя. У приставов для таких случаев в кармане брелок с одной единственной кнопкой. Кнопкой вызова спецмона. Церберы Иван Иваныча как пить дать в "Спилер Докере" сигнала дожидаются, чтобы развлечься. О том, что они вытворяют с теми, кто поднял руку на приставов, лучше не вспоминать, чтобы не блевануть.

Пятаков был огорчен отсутствием реакции с его стороны и произнес с видимым сожалением:

– Извините, но мне велено вручить вам повестку и бланки медкарт. Комиссию вы должны пройти в любом случае. Наше предложение вас заинтересует, вот увидите.

– Убежден, что нет, – что он говорит, какую ерунду, ведь чудесно осведомлен, что это предложение не может заинтересовать или не заинтересовать, оно из разряда тех, которые существуют как нечто незыблемое, как Баальбекская платформа.

– Все так говорят по началу. А потом посмотрят, что им предлагают и передумывают.

Зарплата от 6 тысяч. Трехразовое питание. Бесплатная доставка на место работы.

Незабываемое морское путешествие. Чайки, круизный теплоход!

– Нет, нет, спасибо! – ловким тычком Сафа отправил "гондолу" через порог и торопливо захлопнул дверь, словно убегая от чумного.

– Комиссию вы должны пройти в любом случае! – как ни в чем не бывало, крикнул дядечка сквозь дверь.

Сафа видел, как Пятаков во дворе перебивает бумажки из своей папочки, потом удовлетворенно машет рукой, сам себе указывая маршрут, и уезжает на своей таратайке.

– Не пойду я ни на какую комиссию! – говорит Сафа, но это только слова.

Почему? Потому что время его пришло.

В подъезде давно нечем было дышать, а Счастливчик продолжал бубнить. Сафа подозревал, что день, когда появится судебный пристав, может оказаться не самым удачным в его жизни, но то, что он будет иметь такое нудное продолжение, он и предположить не мог.

Выйдя на площадку, он закрывал дверь, когда боковым зрением увидел поднимающуюся по лестнице массивную фигуру. Это был мужчина лет тридцати в милицейской форме, коренастый, с бычьей шеей и пудовыми кулаками, плечи едва поместились на лестничной площадке. Форма делала его квадратным и похожим на плиту на Синтетической с надписью: "Здесь будет установлен памятник героям, освободившим порт от сумитов в 1913 году".

Сафа сначала обкакался, приняв жирного за спецмоновца, потом, не увидев серебряных молний на обшлагах рукавов, успокоился. Это был всего лишь мент.

Неизвестно каким ветром занесенный в эти места, вымирающий вид, но мент. Жирный тем временем дополз до площадки. Здоров оказался бычара. Откормленный.

– Я ваш участковый, – представился он, впрочем, не назвав фамилии.

Странное дело, подумал Сафа. Я коренной житель Алги, впервые в жизни вижу алгинского участкового. На груди мента напротив сердца висела толстая блямба с цифрой "7". Число счастливое у подавляющего большинства народов, исключая сумитов, считавших семерку дьявольским отродьем. Посему Сафа стал про себя называть участкового Счастливчиком.

Рожей Счастливчик не вышел. Ну не получился. Нос с низким лбом существовали отдельно от мощного подбородка с лезвием плотно сжатых губ над ним. Глаза были бешеные. Водянистые, бело-голубые, практически бесцветные.

– Я ведь к тебе пришел, Саша, – притворно участливо набубнивал Счастливчик.

Участие меньше всего вязалось с его мрачным обликом. Сафа немедля почувствовал внутренний протест. Сашей его называли только родители, такая была их прерогатива, улица знала его как Сафу.

– Вот ты и вырос, дружок, – произнес Счастливчик сиплым басом. – Скоро тебе восемнадцать. Совершеннолетие, как ни крути, от этого никуда не деться. Это накладывает определенные обязательства, но и дает определенные права.

Я тебе не дружок, подумал Сафа. Друг у меня был только один – Колька, и то вы у меня его забрали. Один я как перст на этом свете, и то вы мне покоя не даете.

Остался мне всего месяц в городе гулять, а вы уже тут как тут, псы смердячие.

Но вслух он не проронил ни слова. Еще Колян учил:

– К тебе будут соваться разные люди, давать советы, учить жить. Никогда ничего им не рассказывай и посылай на хер. Представь черепаху. Она жива, пока не высунула голову из панциря. А если высунет, от нее в миг останется только каска.

Счастливчик бубнил долго, потом видно прочухав, что ему внемлют лишь стены, пробуравил его свинячими глазками и буркнул:

– Я ведь знал твоих родителей.

Сафа вскинулся от неожиданного удара, нарочито не замечая этого, Счастливчик неспешно достал сигареты и закурил. Некоторое время он был занят лишь созерцанием выпускаемого дыма. Словно говоря:

– Глядите, чего я произвожу из дыма. А на то, что на меня уставился это щуренок, мне нет никакого дела.

Паузу он держал мастерски, не зная, что Сафа тоже умеет держать паузу. Как удар.

Улица дала ему ясное понимание того, что пауза это тоже метод давления. Если ты слаб и внутри тебя пустота, взятая в нужном месте, глубокомысленная пауза сломает тебя, прогнет, заставит елозить, пустить слезу в голосе и приспустить штаны. Это Сафа прочухал собственной шкурой, а что не дошло сразу, улица довела, поэтому он научился пропускать паузы мимо ушей. Пускай собеседник пыжится и надувает щеки. В конце концов, это его личное дело. Сафа в такие моменты не суетился, внушив себе, что пауза это есть то, что она есть – пустота, лакуна, пропуск в детализированном времени. Одним словом – хрень.

Счастливчик опять почувствовал, что переигрывает. Боров оказался чувствителен как датчик Бенсона.

– Твои родители были хорошие люди. Папа был докером в порту. Верно? Душевный человек. Мама в ЖЭКе работала, пока Иван Иваныч их не скупил.

И не разогнал к акульей маме, добавил Сафа. Но мысленно, господа. В этом вся хитрость.

– Они очень тебя любили, – продолжал тем временем Счастливчик задушевным басом.

Окстись, парень, какие могут быть задушевные разговоры с ментом, одернул себя Сафа. Но вопреки мысленным окрикам он слегка подтаял. Счастливчик был первым человеком после смерти родителей, кто их вспомнил, пусть их место будет в раю.

Дальше