Новый потоп - Ноэль Роже 15 стр.


IX
Свет!.. Мир!.. Жизнь!.

Уже восемь дней, как они были в пути. Поднимаясь по ледяному хребту, отделявшему Руан от Сальэрской Башни, они иногда останавливались, и взоры их устремлялись назад, к оставшейся позади долине Сюзанф. Глаза, привыкшие к нагромождению сланцевых слоев, искали тонкие струи дыма, подымавшегося от их хижин к небу, как легкий туман. Этот дымок казался дыханием их скромной жизни, пустившей корни среди скал.

Они взбирались вшестером, перевязанные веревкой, с Жоррисом во главе, осторожно выбивая во льду ступени. Иногда длинная расселина открывала перед ними узкую, бездонную, голубую пропасть, которую пересекал снежный мост. Жоррис концом своего шеста тщательно нащупывал хрупкий свод и покачивал головой. Они переходили по очереди, натягивая веревку, готовые на каждом шагу удержать друг друга.

Наконец они спустились на край обрыва и сделали привал.

Вокруг них царила тишина, присущая большим высотам. Отрывистый свист сурков давно перестал нестись им вслед. Шум потока исчез. Вся жизнь замерла. Кругом были только лед и скалы.

Достигнув перевала, они увидели вдали, за извилинами хребтов, массив Монблана. Его белая глава покоилась среди ледников, окруженная неприступными бастионами, защищенная целой цепью часовых.

Они начали спускаться через морены, вдоль ледника, продвигаясь по карнизу под отвесными скалами над долиной Барберины, залитой водой. При наступлении сумерек они перешли перевал Танневерж и, склонившись над долиной Сикста, тщетно всматривались в темноту. При свете утренней зари они увидели только море, охваченное широким поясом скал.

Миновав ледник Фенива и, цепляясь за скользкие стены крутых уступов, они долго шли по желтым скалам, похожим на окаменевшие губки, и по курчавому гнейсу, испещренному длинными полосами. Они очутились наконец над незатопленной долиной, закругленной в виде чаши. Среди унылых склонов, бугорков наносной земли и каменистых колодцев, заросших цветами, ее болотистое дно казалось ярко-зеленым.

- Это пастбище Старого Эмоссона, - объявил Жоррис. - Здесь была пастушья хижина.

С какой тревогой глаза осматривали луг! Несомненно, в этом закрытом убежище, так хорошо защищенном от воды, должны были укрыться люди. Лаворель различил передвигавшихся в траве баранов, которые жались друг к другу, и коз, стоявших вдоль оград.

- Игнац, смотри! - повторял он.

Вид зелени и живых существ наполнял его сердце надеждой.

- Мы проведем ночь в этой хижине, если только…

Он не докончил фразы. Без всяких колебаний он направился к скалам, и его проницательные глаза усмотрели жалкое нагромождение камней среди гнейса.

- Быть может, - шептал Лаворель…

Он бросился вперед, перескакивая через скалы. Сердце его учащенно билось и причиняло боль. Он вошел в отверстие.

Все последовали за ним. Не проронив ни слова, они автоматическим жестом сняли свои меховые шапки. Перед ними лежала груда тел, прижавшихся друг к другу, как будто в попытке согреться. Женская юбка, бумазейные куртки… У них не было лиц; из рукавов грубого сукна высовывались руки скелетов…

- Замерзли, - прошептал Лаворель.

- Они не могли развести огня, - сказал Жоррис. - У них не было кремня.

Ганс и Жоррис вытащили тела из хижины, отнесли в яму и завалили ее булыжником.

Три дня они прожили в этой долине. Эльвинбьорг хотел исследовать каждую полоску земли, каждое плато. Вечером они вытаскивали из своих мешков кусок сушеного мяса и возвращались к хижине.

Козы, снова одичавшие и неизвестно как перенесшие зиму, разбегались перед ними. Игнац подзывал их, прибегая к целой гамме пастушеских кликов. Капризные животные подходили к нему, быстро пугались, и неожиданно, по старой привычке, подставляли ему свое вспухшее вымя. Вдоль обвалов, покрытых незабудками, стада серн и альпийских зайцев наблюдали за людьми, удивляясь, что кроме них нашлись и другие хозяева этой пустыни…

- Продолжим поиски… - промолвил наконец Эльвинбьорг.

Они миновали перевал Вьэ и подошли к долине значительно более унылой, чем долина Сюзанф.

Это была продолговатая арена под стенами Бюэ, где зернистые фирны чередовались с конусами снежных лавин.

- Убежище серн, - сказал Жоррис. - Я помню, как здесь охотился… Очень давно…

Он рылся в своих воспоминаниях, созерцая эти крутые склоны, эту скалистую пустыню, где когда-то прыгало легкое стадо.

- Мы спали тогда в пещере.

Недолго пришлось ее разыскивать. Пещера была расположена на склоне известняковой стены. Узкий проход вел в обширное помещение, куда не проникал воздух. От низких сводов веяло тяжелой сыростью. Слышно было, как на плиты капала вода.

Лежа среди своих уснувших спутников, Лаворель отдался своим думам. Никогда еще жизнь первобытных людей не вставала перед ним с такой ясностью. Ему казалось, что он наблюдает ее на месте, осязает, держит в руках. Как могли люди жить во мраке этих пещер? Ценой каких страданий, какого жестокого отбора? Мрак пещеры наполнялся маленькими умирающими детьми… Сколько предсмертных агоний убаюкала эта струйка неугомонно капающей воды? И в течение тысячелетий люди не знали другого убежища, если не считать приюта под скалами, незащищенного от непогоды.

Чье-то беспрестанное царапание не давало Лаворелю уснуть. Какое-то животное исполняло свою обычную работу… Может быть, лисица? Он мысленно перенесся к страшным пещерным медведям, которые оспаривали у человека его убежище. И эту драгоценную жизнь, с таким трудом сохраненную, так болезненно передававшуюся из века в век, - торжествующие потомки испакостили и расточили рабством, нагрузили бесполезными страданиями!

Соединялись ли первые люди против своих общих врагов: холода, голода, страшных зверей?.. Не пытались ли они уничтожать друг друга? Это объяснило бы медленность тысячелетнего прогресса…

Его захватила любимая мечта: найти других людей, пойти к ним с распростертыми объятиями, создать между группами спасшихся существ тесные взаимоотношения, бороться сообща, чтобы победить неслыханные трудности, обогатить жалкую общую сокровищницу…

Охваченный внезапной лихорадкой, Лаворель встал, ощупью подошел к порогу и отдался созерцанию ночи, раскинувшей среди высоких скалистых пирамид свое голубое, усеянное звездами, покрывало. Вдали слабо вырисовывался край ледника. Узкая полоска неба, зажатого между вершинами, обдавала их такой нежностью, что Жан не нашел в себе решимости вернуться в темноту. Он сделал несколько шагов вперед; увидел стоявшего на террасе Эльвинбьорга и присоединился к нему… Не произнеся ни слова, они проходили всю ночь взад и вперед, пока заря не расцветила нежного купола Бюэ зеленоватым узором.

Одинокие вершины оживлялись перед ним в своеобразной фантастике. Сумрачные, изрезанные вдоль и поперек, изрытые узкими проходами лавин, обуреваемые буйным ветром, - они носили на себе отпечаток неописуемого трагизма. Среди сваленных плит и неподвижных потоков камней, сброшенных в день катастрофы, они казались единственными живыми свидетелями разрушения. Дополняя друг друга, как удары одного и того же ритма, они как бы переговарились через пространство и в таинственном диалоге соединялись в лазури. Они окрашивались соответственно временам года, принимая то черные, то красноватые, то голубые оттенки, покрываясь снегом или льдом. Одни из них были надтреснуты и торчали тонкими шпилями, другие - возвышались закругленными куполами. Все они были членами одной семьи. И этот титанический пейзаж, это собрание гигантских выступов, арен, ледников и скалистых кряжей, имел одну цель: показать свое торжество над монотонной громадой земли.

Каприз туч ежечасно менял картину. Иногда горы выходили из тумана и казались тенями с острыми контурами, неестественными, как привидения. В другой раз они грузно чернели на бледном небе и давили атмосферу надвинувшейся угрозой. Тогда Жоррис хмурился, останавливал караван и искал приюта в скалах. Но поднимался северный ветер, очищая горы своим дыханием. И снова на снегах играл блеск солнца…

Они прошли вершину Ореб и на дне долины Черной Воды увидели море. Они добрались до перевала Салентон: затопляя долину Диоза, кругом опять расстилалось море.

Море!.. Одно море!.. Теплый и как бы насыщенный водою ветер обдавал их приятными морскими запахами. Они почувствовали утомление и опустились на скалу; глаза их блуждали по зыбкому пространству.

Лаворель отчаивался. Две тысячи пятьсот метров… Это означало теперь только пятьсот! Ледники растают один за другим; снега иссякнут. Солнце станет более знойным, сожжет горчанку, прогонит серн. Весь горный массив слонялся над водой. Да… но люди будут жить! Он вскочил, встряхнулся и громко крикнул:

- Идем дальше!..

В этот день они шли с самой зари по краю Красных Игл, высокие зубцы которых закрывали весь горизонт. Они шли медленно, перевязанные веревками, с трудом поднимаясь по скалам. Ближняя вершина самой высокой иглы уже вырисовывалась черной пирамидой обезображенных скал, как вдруг дорога оборвалась. Под их ногами зияла огромная пропасть.

Склонившись над ней, Жоррис спокойно говорил:

- На двадцать пять или двадцать семь метров под нами я вижу обратный склон. Это, должно быть, проход.

- Проход! - повторил Макс, всматриваясь з далекий карниз, возвышавшийся над страшной бездной.

- Я вижу на твердой скале целый слой известняка. Это большая складка, которая, вероятно, продолжается дальше, - заявил Жоррис.

Один за другим они обвязали себя веревкой, повисли над бездной и стали спускаться к карнизу. Они шли теперь над самой пропастью по узкой тропинке, испещренной зеленым сланцем. К вершине они подошли лишь к закату солнца.

Игнац взошел первым. Невольный возглас застрял у него в горле.

Над небольшой затопленной долиной нависла чудовищная громада Монблана с его бесконечными шпилями и куполами. Горный массив подпирался гигантскими стенами с бесчисленными выступами. Вершина Монблана, увенчанная розовым сиянием, величественно царила над грудой исчезающих в сумерках пиков… Подобно огромным рекам скатывались извилистые ледники. Они медленно спускались вниз и терялись в море.

Взор следил за ними до лона вод. В этой морской могиле покоилась деревушка Шамони, ее веселые домики и виллы, целый городок отелей и пансионов и весь пояс ее лесов…

Вытянувшись на плитах, Жан Лаворель и Макс смотрели, как в глубине, под крутыми стенами, извивались склоны, образуя узкую арену, вдоль которой нагромождало свои льдины Белое Озеро. Еще ниже терялась в сумерках длинная терраса…

Вдруг из их груди вырвался крик. Не сон ли это? Не продолжали ли они галлюцинировать исчезнувшей жизнью? На террасе, возвышавшейся над мрачной водой, зажглись огни. Четыре ряда огоньков в равномерных друг от друга промежутках обрисовывали фасад невидимого дома… Четыре ряда огней, которые повелительно притягивали к себе глаза, безраздельно властвовали над всем окружающим, наполняли собой все пространство.

Путники молча взглянули друг на друга. Жоррис пришел в себя первым.

- Это можно было предвидеть! - пробормотал он.

- Отель!.. Люди!.. Неслыханное счастье найти людей!

- Спустимся вниз! Вниз! - прошептал Лаворель.

Его охватила дрожь, и подогнулись колени.

Тропинка стала непроходимой. Они должны были идти по узкому проходу лавины и цепляться за стену. Но Лаворель уже не заботился о том, чтобы удержаться, и два раза чуть не упал. Жоррис грубо его окликнул…

Уже можно было различить освещенный треугольник, выделявшийся среди ночной темноты. Вдали зажигались другие огни, рассеянные по всей равнине. Но оттуда не доносилось никакого шума. Эта странная деревушка была покинута жителями или спала…

Делая зигзаги, они спускались все ниже и ниже. Вот они уже совсем близко. Освещенный многочисленными окнами, перед ними широко раскинулся фасад отеля. Можно было подумать, что на нем сосредоточились все огни мира. Он сверкал во мраке, как ослепительный маяк. Они ощупали руками штукатурку стен, касались дверей. Жан схватился за ручку. Она не поддавалась. Он вспомнил старинные обычаи: стучать, просить разрешения войти. Над их головами пронеслись раскаты гамм. Они в недоумении переглянулись. Рояль?.. Перед этой закрытой дверью их внезапно охватил какой-то ужас. Им наглядно представился собственный их облик дикарей, в туниках из козьих шкур, с обнаженными руками и коленями, с ногами, обутыми в кожи, перевязанными ремнями, с их длинными волосами… Жоррис и Ганс сплошь обросли бородой, а волосы Игнаца курчавыми прядями спускались ему на плечи…

Жоррис постучал концом шеста.

Игра на рояле оборвалась. Послышался стук отворяемой двери, сдавленные голоса. Чьи-то тени показались у окон и исчезли.

В замке повернули ключ. Отодвинулся засов. Половинка двери приоткрылась, и надменный голос с сильным американским акцентом объявил:

- Если вы ищете здесь убежища и пищи, то мы предупреждаем, что нас полный комплект, и мы дать вам ничего не можем!

Ошеломленные, они в первый момент не могли вымолить слова. Но вот спокойный голос Эльвинбьорга произнес:

- Мы ничего не просим. Продовольствие у нас есть. Мы пришли издалека, через ледники и перевалы, в поисках других спасшихся людей.

Дверь наконец открылась. Как бы защищая порог, в дверях показалась массивная фигура. Незнакомец был в смокинге. В освещенном вестибюле обрисовался профиль его крупного и внешне безупречного силуэта.

- Кто вы? Откуда? - спросил он с недоверчивым удивлением.

Неожиданно для себя Макс вспомнил забытые формулы. Он назвал себя, рассказал в коротких словах свои приключения, назвал своих спутников и закончил:

- Мой зять, Игнац Депар… Эмиль Жоррис и Ганс Антемоз из Шампери…

Американец, осмотрев всех с ног до головы, ответил:

- Томас Аткинс, банкир, из Нью-Йорка. - И, грузно посторонившись, пропустил их вперед.

- Что касается вас, мои друзья, - добавил он, обращаясь к Жоррису и Гансу, - то пожалуйте сюда, - вы найдете там кухню для проводников,

- Позвольте! - вступился Эльвинбьорг тоном, не допускавшим возражений. - Мы не расстаемся…

Американец сделал жест пренебрежительного согласия и повел пришельцев через вестибюль. Свет огней обнаружил сплошные заплаты, покрывавшие его смокинг.

Галлюцинация продолжалась!.. Их веки закрывались от ослепительного света. За стеклянной перегородкой какой-то человек, склоненный над большой книгой, проводил их усталым взглядом. Через настежь открытую дверь, под яркими люстрами, виднелся ряд столов, беспорядочно расставленные приборы, хрусталь. Они вошли в большой зал, переполненный людьми. Их появление вызвало переполох. Женщины, занимавшие кресла-качалки, вскочили с мест. Кружок собеседников распался. В один миг опустели карточные столы. Пришельцы почувствовали на себе взоры множества изумленных глаз.

Все мужчины были в смокингах и свежевыбриты, а женщины - в светлых декольтированных туалетах. В первую минуту можно было подумать, что это - элегантная толпа. Но затем бросалось в глаза странное несоответствие. Каждый из этих туалетов состоял из различных частей, как будто из нескольких разноцветных платьев сделали одно целое. На шелковых туниках выделялись яркие разноцветные куски, бальные туфли имели вид стоптанных башмаков. Белые манишки мужчин и их потертые костюмы пестрели многочисленными починками. Среди присутствующих можно было легко отличить вдовствующих англичанок с их спокойными лицами, под кружевными наколками, чопорных мисс, хорошеньких француженок с крашеными губами, евреек, увешанных драгоценностями. Несколько женщин в темных платьях держались в стороне.

После первого минутного изумления все присутствующие подошли к этим неслыханным существам, одетым в звериные шкуры. Пронесся шепот: "Они из долины Сюзанф… Между ними есть доктор… доктор!.."

Послышались вопросы:

- Много ли людей спаслось в долине Сюзанф? Есть ли там отель, продовольствие?

Пронзительный голос, резко выделившийся среди других, спросил:

- А много ли вас умерло в долине Сюзанф?

Томас Аткинс жестом заставил говорившего замолчать.

Жан Лаворель с удивлением заметил, что их все время окружает несколько человек, как бы не допуская остальных подходить к ним слишком близко. Аткинс просклонял целый ряд космополитических имен, которые смущенный Жан плохо расслышал. Рядом с добродушным лицом какого-то немца он увидел японца с прищуренными глазами и обратил внимание на два типично французских лица: одно - массивное и точно застывшее в важном молчании, другое - тонкое, умное, насмешливое. Он услышал имена бывшего министра Латронкьэра и писателя Рабюто. Рабюто? Тот самый Рабюто, который когда-то проповедовал кровавую революцию? Рядом с ним - сэр Роберт Кройдон, совсем седая высокомерная голова, упрямый властный лоб.

До слуха Лавореля несколько раз доносились слова: совет, директора… Директора чего? У него кружилась голова. Ему казалось, что он барахтается в хаосе времен. Эти прежние слова! Эти жесты!.. Этот призрак цивилизации. Эта позолота, зеркала, рваные смокинги!.. Эта элегантная, безмолвная и так странно пассивная толпа, смотревшая на него!..

Он ощущал неприятное чувство, как будто все эти устремленные на него издали глаза преследовали его, молча спрашивали, умоляли. И вдруг все эти лица показались ему бледными, унылыми, с застывшим выражением какого-то животного отупения. Ему захотелось приблизиться к ним, поговорить, ответить!.. Но друзья Аткинса сжимали его сплошным кольцом.

Нарушив таинственное предписание, какая-то женщина дотронулась до руки Лавореля. Ее посиневшее лицо, окаймленное темными волосами, казалось оцепеневшим от ужаса. Изношенное платье из тафты имело вид изрезанных ремешков, которые развевались вокруг нее при каждом движении.

- Сударь, - сказала она тихо, - у вас в долине Сюзанф тоже умирают?

Жан не успел ответить.

Кто-то, державший его под руку, увлек его за собой…

Их посадили всех вместе за табль-д’от. Они осматривались с робким удивлением. Скатерть, хлеб, прежние блюда, закупоренные бутылки, которые приносили лакеи во фраках, повинуясь приказаниям Аткинса!..

Немец с грубым смехом наполнял рюмки, повторяя:

- За наши маленькие директорские доходы!

Жан посмотрел на него, и это добродушие показалось ему плохо надетой маской. В хаосе его мыслей вырисовывались истинные черты этих лиц, странно освещенных люстрой. В потоке их слов скрывалась какая-то тревога. Воловья шея Латронкьэра, его неподвижное повелительное лицо, привыкшее отдавать приказания… О чем он говорил? Он произносил слова с непринужденностью политического деятеля, и Лаворель слышал повторение одних и тех же фраз:

- Отель был вполне снабжен продовольствием, - вероятно, в предвидении забастовок… Наш инвентарь… Наше право первого приобретателя… Год! Мы можем продержаться год… уменьшая порции… Год цивилизованной жизни…

А голос Эльвинбьорга спрашивал:

- А потом?

Потом? Они не знали. Старались не думать об истечении этого срока. Год… Может быть, море уйдет…

- Год… Может быть, и дольше, - прошептал японец, и загадочная улыбка его стала колкой.

- Как знать? Бесполезные рты могут до того времени исчезнуть…

Это говорил немец, глядя в сторону. Жан вздрогнул.

- При условии, что эта куча пастухов и проводников, требующая раздела, будет держаться на почтительном расстоянии.

Назад Дальше