Избранное (сборник) - Михаил Жванецкий 21 стр.


Современная женщина

Что случилось с женщинами? Я постарел или новая мода – невозможно глаз оторвать, трудно стало ходить по улицам.

Прохожий

Современная женщина, идущая по городу, – отдельная, сладкая, близкая тема для разговора. Сказочная, как выставка мод. Будоражаще пахнущая издали.

Стройная. В брючках, закатанных под коленки, открывая миру сапоги, а в них чулочки и только в них – ножки. А на торсике – вязанная самой собой кофтуля-свитерок с ниспадающим, открывающим, отрывающим от дела воротником, а уже в воротнике – шейка, служащая для подъема и опускания груди, с цепочкой и украшенная головкой со стекающей челкой на строгие-строгие, неприступные глаза, закрытые для отдыха длинными, загнутыми вверх прохладными ресницами, вызывающими щекотку в определенные моменты, до которых еще надо добраться, а для этого надо говорить и говорить, говорить и говорить, и быть мужественным, и хорошо пахнуть, не забывая подливать сладкий ликер в рюмки, перекладывая билеты в Большой зал из маленького кармана в пистончик, попыхивая сигаретой с калифорнийским дымком, зажженной от зажигалки «Ронсон», срабатывающей в шторм и лежащей тут же возле сбитых сливок, присыпанных шоколадом, в тридцати сантиметрах от гвоздик в хрустальной узкой высокий вазе, закрывающей нежный подбородок, но открывающей губки, где тает шоколад.

О боже, оркестр, ну что же ты?! Вот и датчане вышли в круг, вот и ритм, но нет, не то.

Пусть датчане прыгают, а мы спокойно, почти на месте, неподвижно, струя кровь мою от вашей в трех сантиметрах и вашу влагу от моей – в пяти.

Ваша стройность перестала быть визуальной, она уже – здесь. А разность полов так очевидна, так ощутима. Мы так по-разному одеты и представители столь разных стай. Только наши шаги под этот оркестр. Из наших особей исчез интеллект и пропали глаза, мы ушли в слух. Его музыка, твое дыхание и там, внизу, движение в такт контрабасу. И догорает сигарета, и допевает квартет, и ликер из графина перетек в наши глаза, а сливки с шоколадом еще не кончились. Они припорошили губы, и мы будем их есть потом, позже, медленно.

Хороший режиссер в этом месте ставит точку, потому что к нам приближается официант, портье, милиционер и распорядитель танцев.

Тщательне́е

Я хочу вот что сказать: ведь для себя работаем и, что еще хуже, – для внутреннего употребления.

Я не имею в виду импорт. Я имею в виду внутреннее глотание. Как в аптеке пишут. Никуда это не уходит. Это свой другой такой же должен глотать. Это не стрижка, которой в массе мы не овладели. Значит, так и ходим. Человек в плохой стрижке может что-то изобрести или встать утром и поехать-таки на работу. И в суровом пальто поедет. Он не поедет, если чего съел для внутреннего употребления. Что смешно: те лекарства, что подробно делаем, точно выдерживая технологию, сами и глотаем. А потом слышны медицинские крики – как же, точно по формуле СН3СОС2Н5 плюс метилхлотилгидрат на парэ – не помогает, а точно такая же швейцарская сволочь эту бациллу берет. Опять проверяем СН3СОС2Н5 на парэ – не берет.

И, что особенно противно, название у них одинаковое.

Опять говорю – нам же самим это глотать!

Те, что сравнивают, сидят, глотают то, что берет, и с сожалением смотрят вниз и думают: когда же мы тут научимся? Ну а Швейцария, совсем маленькая страна. Красноярский край покрывает ее, как бык овцу. Она тужится и работает, как дизель в Заполярье, но не в состоянии вылечить всех желающих в той далекой стране, где мы как раз и процветаем.

Тщательне́й надо, ребята.

Формулу нам дали СН3СОС2Н5 два часа на парэ, и не берет.

Должна брать…

Может, руки надо помыть тому заскорузлому пацану, что колбу держит. Не хочет сам – силой помыть.

Может, излишне трясет в наших пульманах, может, с перепою сыплют мимо пробирки. Я же говорю – делаем только для себя. Тут особенно тщательней надо, ребята.

Не надо чай на кирзе настаивать – потравим друг друга окончательно. Мало того, что в нехороших прическах, так еще с дурным пищеварением. Ежели, конечно, задаться целью извести народ, как-то уменьшить нагрузку на почву, тогда надо продолжать и аспирин, и бормотуху, и вот эти колодки каторжные для модельной обуви, что внутрь глубоко идет – туда, за Тюмень, где как раз в них круглый год и ходят.

Или грузовики, что не заводятся на морозе, в отличие от тех, что заводятся, хотя очень похожие. А на морозе греметь ключами всегда приятней, тем более что страна северная и мороз повсюду. А тот же «Фиат» как раз заводится на Севере, а «Москвич» – как раз нет.

Тщательне́й надо, ребята. Ни на кого ваше упорство не действует, только на своего брата в телогрейке.

Потому что тот, кто выбирает, выберет «Фиат», а тот, кто не выбирает, долго глядит вдаль, силясь в далеком Ижевске разглядеть своего коллегу, с таким трудом собравшего именно вот эту коробку передач. И довольно похоже. И что-то даже залил туда. То ли свое, то ли чужое. Оно все равно на морозе только вместе с шестерней отлетает.

Тщательне́й надо, ребята. Общим видом овладели, теперь подробности не надо пропускать.

И если дома из газовой горелки вода пошла, а из водопровода – газ, ни на чьи нервы не действуем, ни до кого этот метод не доходит, кроме своего такого же, что у бочки греется под этот рассказ.

Так что, думаю, если до таких же неимоверных высот, что мы достигли в ремонте, мы бы поднялись в изготовлении, та же Голландия валялась бы у нас в ногах с просьбой одолжить ХТЗ на недельку. А уж от подольской швейной машины шпионов отгоняли бы, как мух поганых.

Но если еще можно шутить с коробкой передач, то с этим порошком, повторяю – СН3СОС2Н5 два часа на парэ, надо тщательне́й, ибо, в отличие от распредвала, мы их берем внутрь и быстро усваиваем, зеленея от надежды.

А ходить потом и с микробом и с лекарством внутри – это двойная гибель, от которой надо спасаться третьим раствором – снова Сыктывкарского завода глубоких лекарственных препаратов.

Так что тщательне́й надо, ребята.

Население у нас крепкое и в основном уже лечится само.

Теперь духовная пища: книги, фильмы, эстрада, керамика.

Оно тоже, тот, кто может выбирать, что ему смотреть, может, это смотреть и не будет. Тот для ознакомления ту же проклятую Швейцарию смотрит. Так что фильмы опять-таки делаем для себя. И вроде бы упорно смотришь, а ничего не видишь, и вроде колхоз не настоящий, и председатель так не ходит, не говорит, не ест. И влюбленные эти, взятые целиком из жизни голубей, тоже нечеловечески ходят у фонтана и нечеловечески смотрят вдаль. И тем, кто никогда не был в колхозе, что-то не верится, а те, что живут в нем, жутко ругаются и матерно кроют Голливуд.

Это все удар против себя. Кому надо, тот запрется и посмотрит «Бони М» или еще лучше – Аллу Борисовну с ансамблем.

Но опять-таки говорю: книгу можно отложить, из кинотеатра вырваться, коленвал проточить, но куда ты денешь лекарство от печени, кроме как в себя? Вот то – СН3СОС2Н5 на парэ, что, в отличие от швейцарского, не берет микроб, а, наоборот, с ним сотрудничает. И если мы говорим о росте населения, то хотелось бы, чтоб не только за счет увеличения рождаемости в Азии благодаря отсутствию тех же медикаментов, но и за счет продолжаемости безболезненной жизни рода человеческого, где мебель, ковры и посуда не могут заменить интересного дела, будь то написание этих строк или приготовление лекарств. Ибо то и то для людей, для самого главного, внутреннего употребления.

Птицы в Москве

Птицы в Москве летают в подземных переходах между ногами.

Это разве птицы?

Воробьи налетают на тарелку, пока несешь к столу, облепляют, как мухи, топчутся в борще…

Что же такое?

Совсем, что ли, мы сгрудились на пятачке?

Птицы у мух хлеб отбивают.

Люди у кошек воруют колбасу…

Смотри, как мы мешаем друг другу.

Надо, чтоб в стране какая-то одна нация осталась.

Простите меня

Я так рад, что своей жизнью подтверждаю чью-то теорию.

Прохожий

И какая-то такая с детства боязнь огорчить окружающих. Двадцать километров пешком, чтобы не спрашивать. Огромные попытки самолечения, чтоб не вызывать, громкий храп, чтоб не свидетельствовать.

Обидно огорчать стольких людей чем попало, самой жизнью своей. Близких – мы уже как-то привыкли. Это обычно… Вернее… Хотя… тоже… Но все-таки нет. А вот дальних, то есть совершенно незнакомых, за что? Он же ни в чем. Вернее… Хотя, может… Так сомневаешься – рассказывать, не рассказывать. Тут… вряд ли что исправишь… Я и не для того, чтобы исправить… но душу облегчить себе… вернее… да, себе.

Сейчас каждый рвется высказаться и слушать некому. Встречаются двое, перебивая друг друга, вываливают и расходятся как бы облегченные. Слушать все это внимательно невозможно… А может… не стоит… хотя… чтобы облегчить, надо выслушать. А я не могу просто слушать… я вхожу в его положение… А выбраться оттуда… А он уже ушел…

Почему слушающий засыпает, а говорящий нет? Слушающий больше устает…

Бог меня не наградил интересной работой. Вообще никакой… то есть хожу туда… страшнее нет, чем ничего не делать. Я понимаю, чтоб мы не хулиганили на улице, нас надо где-то держать, и вот это назвали КБ, и мы притворяемся конструкторами, бухгалтерами, а один притворяется заведующим, и даже, если появилась работа, мы загораемся, наваливаемся, придумываем, и это никому не нужно. Еще раз навалились, придумали – опять никому не нужно.

В колхоз поехали. Помидоры с криком, скандалом собрали – до сих пор лежат. Когда результат не нужен, трудно процесс сделать захватывающим.

И люди меняются.

Невозможно поймать чьи-либо глаза. Недовольный зарплатой не может поднять глаз. За что ему увеличивать? Стыда уже нет, и нет достоинства, и начальник решительный, деловой, и ему рассказать нечего, кроме заграничной поездки.

Кто-то строит дорогу, ведет газ. Я думаю, вы их отличаете, потому что главное в мужской жизни – дело. И это не безработица. Это сущая безделица. Каламбур… вернее… ну какая же это шутка?.. Так, чушь… Если моя жизнь вызывает улыбки… я рад… Берите ее в качестве сюжета, эпизода или хотя бы шутки… Я уже давно ищу ей какое-то применение.

Мы так привыкли делать то, что никому не нужно, что, когда это кому-то понадобилось, оно все равно не работало… Такие мы неудачники… Хотя многие завидуют.

Таким образом, в жизни остались две трети, где я сам – работа для других… Представляю, как это увлекательно…

Не хотел я огорчать своим появлением товарища, ведущего такси, когда, сев к нему в салон, сказал, куда мне. Он попросил выйти и сказать. Я вышел и сказал. Он попросил забрать чемодан и сказать. Я забрал чемодан и сказал. Это не было в другой город. Это было здесь. Он огорчился и не хотел. А я ведь там живу. Ну, невыгодный район, но я ведь там живу. Я показал паспорт с пропиской, и он мне показал документы, и по документам мы должны были ехать в разные стороны.

Мне кричат – ты был прав, он был должен… Конечно… Хотя… тут действительно…

Мы уже столько лет предъявляем свои смешные претензии. Кто должен? Что его вынуждает меня везти? Если бы он меня просил. Это же я их прошу – отвезите, отпустите, продайте, их же мои деньги не интересуют.

Он ничего от меня не хочет, а я его останавливаю, чего-то кричу, прошу ехать со мной…

И уже столько лет мы кричим, а они едут, что я в восторге от незыблемости, от ощущения огромной прочности, которая вселяет надежду, что жить можно припеваючи, если проникнуть, понять и ехать туда, куда он едет, и быть голодным, когда столовая открыта, и в очереди учить английский, в приемной вязать, на работе готовить наживку, утром ужинать, вечером делать зарядку, чтоб попасть в систему…

Мы же должны когда-нибудь встретиться.

Теперь она… Мне действительно нужны были штаны этого размера. Я же не шутил или там издевался… но штаны мне нужны… как же без них… вернее… хотя… Нет, все равно тяжело. Я ей показал сантиметр. Ну действительно сорок восьмой, третий рост. И такой размер у миллионов, а штанов было сто. Она мне показала документы, и по документам я без штанов совершенно официально ушел домой.

Я хочу объясниться, чтоб меня правильно поняли наверху: штанов много, их очень много, в случае катастрофы их хватит на всех… Просто нет тех, что подходят…

Я опять хочу, чтобы меня правильно поняли наверху: такой размер, какой мне нужен, тоже есть, только нет тех, что подходят. И я ношу те, что не подходят, и с удовольствием. Они приятны тем, что внутри них можно двигаться какое-то время, пока тронутся они, и в карманы, не искажая формы, помещается до двух килограммов картошки… И я доволен, если б… не женщины у нас на работе. Я одинок… Мне, чтоб подойти к даме, столько нужно преодолеть… а в тех штанах… они такой тон вызывают у них, что я уже не приподнимаюсь.

Нужно, чтоб кто-то поговорил с женщинами, это они толкают мужчин, чтоб… по размеру или по фигуре… Но чтоб одеть по цвету и размеру, надо сразу жить нечестно.

И пусть не притворяются, что они этого не понимают… и нужно с ними поговорить… они хотят красоты. И тут… хотя надо… Это же… Но все-таки… честность прежде… хотя тоже неизвестно почему… но ведь… может быть, это не должно противостоять.

В общем, с ними нужно поговорить… хотя можно и не говорить. Может, они правы. Извините.

Пока меня не настигают сомнения, я могу что-то сказать, потом, как нахлынет, – и там, и там, и все правы…

Я бы не мог командовать людьми… этих освободить, тех посадить, потом тех посадить, этих освободить. Я как-то не хочу вмешиваться в чужие жизни, я хочу прожить, не огорчая других: честно это или нечестно, порядочно или нет – не мне судить.

Но уж если живешь, то и лечиться надо. Ну я же не знал, что, входя к ней в кабинет, нельзя дверь широко открывать. Она сразу сказала: «Почему они все за вами?..» Я сказал: «Как же… действительно… что за черт». Она сказала: «Я же только до двух, что, в регистратуре не соображают?» Я сказал: «Действительно… что же это… черт… как же?..» – «Ну я приму еще троих, а куда денутся остальные?» Я сказал: «Действительно… черт… ну, как же… что же… вот черт… да…» – «А почему они все ко мне? У нее же меньше людей!» Я сказал: «Ну да… черт… действительно…» – «Это где же вас так лечили? Это же безграмотно». Я кивнул. «Вам что, прогревали?» Я кивнул. «Ни в коем случае. Чем же вас теперь спасать? Поднимите рубаху! Боже, опустите быстрее. Я буду звонить. Они начали, пусть они доведут до конца!»

Она долго звонила. Они долго боролись, чтоб меня не лечить, но отбиться нам не удалось, и она меня лечит.

Я все-таки хочу, чтоб меня правильно поняли наверху – она права. Они же действительно меня безграмотно лечили, а потом направили к ней, потому что она хороший врач… Но ведь и у плохих кто-то должен лечиться. Пусть и выкручиваются. А я бы сдох у них на столе. Вот бы они затанцевали! У врача, который меня лечил, на руке была татуировка «не забуду мать родную!», и говорил он: «Это наш гламный терапеут». А чем его наказать, кроме как умереть у него на столе?..

Сколько нас должно у него умереть, чтоб он перестал поступать в медицинский институт? А прокурор правильно кричал – вам только позволь, и вы все помчитесь к хорошему врачу, и он заживет как барин, и дом его будет выделяться богатством и огнями, и станет он жить не нашей жизнью, а это еще хуже, чем хорошо лечить. Так что давай оставим пока так, как есть.

Очень тяжело менять, ничего не меняя, но мы будем…

Вот так я живу, огорчая незнакомых. И документы у меня огорчительные, там что-то невероятное – техотдел, сектор. Ни пройти, ни выйти как следует, и уж точно никуда не войти.

Какой-то постовой сказал, что проверяет всех подряд, ищет ректора и мединститут для дочери.

Мой документ его взвинтил. И я тихо продвигаюсь к завершению, огорчая и расстраивая.

И думаю… ну, думаю же… Чтобы выиграть сражение, надо спасать раненых, нельзя их бросать, иначе здоровые, видя свои перспективы, не выйдут из окопов, жить все-таки хочется! Кто захочет стареть, видя предрассветную очередь пенсионеров? Кто захочет быть мамой и, не переводя дыхания, бабушкой без вида на отдых в самом конце?

И никто не захочет умирать, видя, какие дикие хлопоты он развернет перед родными, где горе расставания меркнет перед радостью окончания работ. И пусть меня правильно поймут наверху – путь к веселью трагичен, но мы его прошли.

Вот и будем бегать по утрам, чтоб не появляться в поликлиниках.

Будем придумывать себе работу, чтоб у делового верха был достойный низ.

Будем меньше есть, чтоб не торчать в ресторанах.

И, предвидя борьбу за место на кладбище, будем жить и жить вечно, сверкая препятствиями и трудностями, переделанными в шутки и куплеты. Ухожу, пока меня не одолели сомнения и правильно понимают наверху.

Стиль спора

Хватит спорить о вариантах зернопогрузчика!

Долой диспуты вокруг технических вопросов!

Мы овладеваем более высоким стилем спора.

Спор без фактов.

Спор на темпераменте.

Спор, переходящий от голословного утверждения на личность партнера.

Что может сказать хромой об искусстве Герберта фон Караяна? Если ему сразу заявить, что он хромой, он признает себя побежденным.

О чем может спорить человек, который не поменял паспорт? Какие взгляды на архитектуру может высказать мужчина без прописки? Пойманный с поличным, он сознается и признает себя побежденным.

И вообще, разве нас может интересовать мнение человека лысого, с таким носом? Пусть сначала исправит нос, отрастит волосы, потом выскажется.

Поведение в споре должно быть простым: не слушать собеседника, а разглядывать его или напевать, глядя в глаза. В самый острый момент попросить документ, сверить прописку, попросить характеристику с места работы, легко перейти на «ты», сказать: «А вот это не твоего собачьего ума дело», – и ваш партнер смягчится, как ошпаренный.

Назад Дальше