Мария Галина Поводырь
Аргус теснее прижался к моему колену, и так, бок о бок, мы вошли в шлюз. Приветливая стюардесса машинально улыбнулась заученной улыбкой, но, когда увидела аргуса, лицо ее вытянулось.
Я как-то не предвидел, что такое может быть. На больших трассах к аргусам относятся иначе. Да что там, на внешней базе тоже все было в порядке.
— Я не уверена, — сказала она, — формы жизни…
— На аргусов это не распространяется. Есть специальная поправка.
— Я спрошу капитана.
В надключичной ямке у нее дрожала крохотная, завитая перламутровой раковиной «болтушка». Я видел, как шевелятся губы девушки, бесшумно, потому что «болтушка» работала в интимном режиме.
Потом она вновь обратила серебряные глаза ко мне и кивнула:
— Регистрация есть?
Я протянул ей карту; в ультрафиолете засветился зеленоватый шарик.
— Это мой, — сказал я, — моя виза. А вот это, поменьше, пурпурное — его. Аргуса.
За моей спиной в панорамном квазиокне восходила Земля. Я понял это потому, что стал отбрасывать еще одну тень.
— Капитан сказал, надо намордник, — сказала она, возвращая карту, — обязательно.
— Но это же не собака!
— Тем более.
Я пожал плечами. Ничего такого я не предусмотрел. Впрочем, по уставу форма моя предполагала ремень, абсолютно бесполезный и чисто декоративный. Я сделал из него петлю и захлестнул ею морду аргуса. Тот укоризненно отвернулся, но стерпел.
— Он слепой! — пораженно воскликнула стюардесса.
— Да.
— Я хочу сказать… у него же вообще нет глаз!
— Ну да, — согласился я.
— Почему же их тогда…
Потому что они видят больше, чем ты, хотел сказать я, потому что их зрение иное, оно простирается вглубь силовых полей, туда, где человек слеп и беспомощен…
Но вместо этого я пожал плечами.
— Проходите в передний конец салона, — сказала она, — там места для пассажиров с животными.
С каких это пор в лунных модулях разрешается перевозить животных?
Я сел в переднее кресло — между ним и стеной было незначительное свободное пространство, где аргус смог уместиться. Он лег, положив голову на лапы, ременная петля стягивала челюсти.
Салон стал постепенно заполняться пассажирами. Рядом со мной села молодая женщина, явно из лунных туристов, иными словами, очень состоятельная. На руках она держала крохотную собачку — плоская морда и глаза-блюдца…
Хозяйка поерзала, устраиваясь в кресле.
— Кто это у вас? — спросила она.
— Аргус.
Она напряглась:
— Это не опасно?
«Уже нет, — подумал я, — все, что он мог сделать, он уже сделал».
А вслух сказал:
— Что вы, что вы… Он никого не обидит.
— Тогда почему же он в наморднике?
— Такие правила.
Ее-то собака была без намордника, впрочем, она ведь такая маленькая.
Женщина, кажется, успокоилась.
— А вы ныряльщик, да?
На веках, когда она прикрывала глаза, распахивала лиловые крылья голографическая бабочка. Я никогда особо не любил бабочек, поэтому старался на нее не смотреть.
— Да. Бывший.
— Надолго к нам?
— Еще не знаю. Как получится.
Собака у нее на руках часто-часто задышала, вывалив язычок. Только поэтому да еще по чуть заметной вибрации, волной пробежавшей вдоль позвоночника, я понял, что мы летим. Никакой перегрузки, ничего… С тех пор как я был здесь в последний раз, технологии здорово продвинулись.
Свет замерцал и стал черным. Глупое словосочетание — черный свет, но я всегда именно так его и ощущал. Внутри этой черноты парили ряды светящихся коконов — каждый пассажир распространял вокруг себя слабые поля. Впереди раскрылся гигантский лиловый цветок с черной сердцевиной, и в нее, в эту сердцевину, нацелился нос корабля.
Они протянули червоточину даже здесь, на внутренней трассе, между Землей и Луной… Просто так, для туристов!
Я взглянул на соседку: светящийся птичий скелетик, окруженный топорщащимся пухом собственных биологических полей, собака у нее на руках — скелетик поменьше, в том месте, где силовые поля двух организмов соприкасались, пух, казалось, примялся. Корабль вынырнул уже на околоземной орбите; я моргнул, приводя зрение, а с ним и окружающий мир в норму. Соседка деловито разглядывала себя в корректирующем зеркальце, легко прикасаясь к отражению то там, то тут. Потом вновь обернулась ко мне:
— Что вы делаете сегодня вечером?
В этот миг раздалось дружное «ах!» — стенки стали прозрачными, в панорамных квазиокнах я увидел Землю, вернее, Северное ее полушарие, бугрившееся морщинистой водной поверхностью. Города светились, как груды рассыпанных углей… Странное сравнение, я никогда не видел рассыпанных углей. Должно быть, читал когда-то.
Аргус пошевелился рядом с моей ногой.
— Да? — переспросил я — помнил, что она спросила меня о чем-то, но не помнил о чем.
— Что вы делаете сегодня вечером? — повторила она с еле заметным оттенком раздражения в голосе.
Она, видимо, была в свободном полете — из тех, кто все время гонится за новыми ощущениями… Вряд ли ее интересовали мои скромные сбережения. Скорее, окружающий ныряльщиков романтический ореол.
— Меня ждет невеста, — сказал я.
* * *Вокзальный терминал был огромен; в первый момент я растерялся. Аргус по-прежнему жался к моей ноге. Ему было неуютно. Я подумал, может, на самом деле это мне неуютно, а он чувствует…
Вокруг деловито сновали люди, сотни людей… Я забыл, что их может быть так много. Крикливые. Ярко одетые. И все — без биозащиты.
В центре зала возвышался памятник. Человек в летном комбинезоне положил руку на холку массивного зверя с тяжелой головой.
На постаменте выгравирована надпись.
Я догадывался, что там написано: что-нибудь очень пафосное, отчего у меня уже сейчас начали гореть уши. Я отошел в тень, чтобы оказаться как можно дальше от глупого памятника.
И тут же отозвалась моя «болтушка».
— Да?
Это она, подумал я, больше звонить некому.
— Это ты? — Голос был тоненький и зудел в ухе, точно комариный. — Я у колонны.
— У какой колонны?
— У Сайко…
Миг спустя я сообразил, что Сайко — это какой-то новомодный энергетический коктейль, а колонна на самом деле имитировала огромную, причудливой формы бутылку.
Еще через миг я увидел ее.
Я ее узнал, и это было уже хорошо; известно, что невесты по переписке часто подправляют свои видео, желая выглядеть получше. Но она была именно такая, какой я себе представлял: хрупкая, светловолосая, с тонкой талией и пышной — уж не знаю, насколько природной, — грудью.
Я понял, что не знаю, что сказать.
Когда стоишь на вахте, предоставив автоматам невидимыми щупальцами обшаривать пространство в поисках новой червоточины, время тянется и тянется. И почему-то находится много слов о городе моего детства, о базовой школе, о летном училище, о том, как я прошел аргус-тест; как радовался — профессия ныряльщика считалась самой почетной, самой романтичной… Я в детстве мечтал о собаке, а аргус — это же гораздо лучше собаки. Потому что, в отличие от собаки, это на всю жизнь.
И еще я слышал, что человек с аргусом больше не одинок.
Врали.
Она тоже рассказывала о детстве, о том, как не ладила с отцом, о том, как это сначала было интересно — заниматься дизайном тканей, как ей одиноко, и о том, что она хочет серьезных отношений, а нет подходящего человека…
Сейчас я сообразил, что ничего особенного она, в общем-то, не говорила.
Да и я тоже.
Она узнала меня и сделала неуверенный шаг навстречу. Потом увидела аргуса.
— Это что? — Вот ее первые слова.
— Мой аргус.
— Я думала… ты мне про него не говорил.
— Как же не говорил? Много раз.
— Да, но я не думала, что с ним… на Землю…
— Я же ныряльщик.
— Ну и что?
Я подумал, вот мы и нашли тему для разговора, но совсем не ту, что мне хотелось.
— Ныряльщики не оставляют своих аргусов. Никогда.
— Почему?
Она даже не удосужилась хотя бы что-то узнать про человека, с которым собирается жить.
— Давай обсудим это потом. Ладно?
Я взял ее под руку. Она напряглась, но не отодвинулась. Теперь, когда она повернулась ко мне в профиль, я заметил, что у нее срезанный, уходящий назад подбородок. На видео она никогда не поворачивалась ко мне в профиль.
Аргус тоже напрягся и плотнее прижался к моему колену.
— Куда мы пойдем? — спросила она излишне оживленно.
— А куда вы… ты хочешь? Я тут чужой.
Она вновь напряглась. Я понял, что позабыл этот язык тела, когда надо учитывать не только то, что говорится, но и то, что подразумевается. Это легко исправить, подумал я, я научусь…
На нас оглядывались. Не из-за нее. Из-за аргуса.
— Прости, — поправился я, — я еще не освоился. Я снял бунгало на двоих. На южном побережье. И если ты… в общем, я буду рад…
— Только ты и я? — Она заглянула мне в глаза.
— Да.
— А аргус?
— Аргус прилагается.
Она помолчала. Я шел, стараясь подладиться под ее шаг, и думал, что все не совсем так, как я себе представлял.
— Я взяла отпуск, — сказала она наконец.
— Очень хорошо.
— На две недели.
Я, кажется, начал понимать то, что она прячет за словами. Она оставила себе путь к отступлению.
— Так что, — закончила она, — мы можем сходить пообедать, а потом сразу махнуть к тебе.
Но пообедать не получилось.
Я хотел устроить ей праздник и заказал столик в самом шикарном ресторане, но с аргусом нас туда не захотели пускать. Я начал пререкаться с метрдотелем, и он вроде собирался уступить, по крайней мере готов был накрыть столик на веранде, но увидел, что она злится. Ноздри ее раздувались, губы поджались, а жилы на шее напряглись. Она была совсем нехороша в эту минуту, и я почувствовал ноющую тоску. Аргус тоже тосковал, ему было неуютно, и я не мог понять: то ли я улавливал его эмоции, то ли транслировал ему свои собственные.
— Пойдем отсюда, — сказала она.
— Но чем плохо на веранде?
Я предпочел бы сесть, попить чего-нибудь холодного, поглядеть меню — не помню, когда я в последний раз держал в руках напечатанное на бумаге ресторанное меню. А заодно и приглядеть что-нибудь для аргуса — скоро аргус проголодается, а когда он голоден, ему делается нехорошо. А значит, и мне сделается нехорошо.
— Я сказала, пойдем отсюда. Я ненавижу, когда меня унижают!
Я понял: она из тех, кто не умеет уживаться с людьми, из тех, кто считает, что все кругом только и думают, чтобы устроить ей какую-нибудь пакость. Понятно, почему она вступила в переписку с одиноким ныряльщиком из Глубокого космоса.
Она ладит с людьми еще хуже, чем я!
— Ладно, — сказал я и демонстративно взглянул на часы, желая произвести на нее впечатление человека, который не любит даром тратить время. — Вызывай машину, поехали. Поедим там, дома.
Это ее немного умиротворило. Она, кажется, решила, что мне не терпится оказаться с ней наедине. Ладно, подумал я, главное устроиться, тогда наладится и все остальное.
* * *Морской берег действует на все органы чувств сразу; я видел голубое и зеленое, желтое и опять голубое, вдыхал йод и соль, мокрый ветер обнимал меня, песок жег ступни, и песчинки осыпались с кожи…
Я разбежался и упал лицом в брызги, в мокрое, соленое, о котором старался не думать, не вспоминать там, в стальной скорлупе, где любой непредусмотренный звук означал неполадку, а значит, катастрофу, гибель…
Если проплыть несколько метров и немножко понырять, я верну былые навыки. А потом можно будет понырять с маской или даже с аквалангом; когда-то, в летной школе, нас тренировали на подводных стимуляторах.
И тут я почувствовал мягкий удар в затылок.
Я совершенно ничего не видел, мне было жарко и плохо, сверху падали беспощадные отвесные лучи, вода была отвратительно мокрой и соленой, ее даже нельзя было пить, вдобавок кожу между моими пальцами грызли маленькие песчаные крабы.
Аргус!
Я поспешно выбрался на берег. Аргус лежал у воды, положив голову на лапы, чуть высунув кончик языка… Я должен был предвидеть: он непривычен к такому перегреву.
Моя невеста сидела в шезлонге, под рукой ведерко со льдом, в ведерке бутылка с этим самым Сайко. Я подхватил ведерко — лед почти растаял — и вылил воду на аргуса. Тот отряхнулся почти как собака, встал и, оглядываясь на меня, потрусил в бунгало.
Я последовал за ним.
— Куда ты? — крикнула моя невеста.
— Мне нужно в тень. Слишком жарко.
— Ты выбросил мой лед! — крикнула она мне в спину.
— Я принесу тебе новый.
Я действительно принес ей новый лед. Бегом, чтобы аргус, лежащий в тени веранды, не успел ощутить мое отсутствие и впасть в панику. Потом вернулся, поднялся на веранду, уселся в плетеное кресло и попытался выровнять дыхание. Это оказалось не так уж трудно — море шумело в ритме расширяющихся и опадающих легких. Я люблю море. Аргус, как я понял, нет.
Нам будет трудно.
Может быть, надо было снять охотничий домик где-то в горах? На северных озерах? Тоже ничего, хотя и не сравнится с морем. Можно ведь теоретически подобрать какой-то вариант, который устраивал бы всех — меня, ее, аргуса.
* * *У меня давно не было женщины. Стимуляторы это как-то несерьезно. Нелегкий характер и уходящий назад подбородок не так уж много значат при таком раскладе.
Ее руки обнимали меня за шею, волосы раскинулись по пестрым подушкам. Она пахла так, как и должна пахнуть женщина. Правильно.
— Погоди, — сказал я.
Кольцо рук, обнимающих меня, распалось.
Я прошел по комнате, перерезанной светлыми лунными тенями.
Аргус лежал у порога, бока его тревожно ходили. Я положил руку ему на голову:
— Ну что ты, что…
Он ткнулся лбом мне в ладонь и замер. Я постоял так, потом осторожно убрал руку.
Им тоже снятся дурные сны.
— Извини меня, — сказал я в темноту, — я сейчас.
Она уже сидела на кровати, скалывая волосы заколкой, острые локти нацелены на меня.
Я попробовал обнять ее, но она была как деревянная.
— Ну, ты же знала, за кого выходишь замуж. — Я старался говорить ровно.
— Эта собака… — Она дышала часто-часто, как аргус. — Она тебе дороже, чем я…
С аргусом я провел десять лет. С ней не прожил еще и месяца.
— Это не собака.
— Какая разница. Это животное.
Мы тоже, подумал я, но говорить не стал.
— Пойми, он зависит от меня не меньше, чем я завишу от него. Мы одно целое.
— Глупости! — Она подняла голову, заглядывая мне в глаза. — Это самовнушение. Я знаю, в Глубоком космосе одиноко и вам специально дают этих аргусов, чтобы вы не чувствовали себя совсем-совсем плохо, но теперь я с тобой!
Она хочет как лучше, подумал я, я не должен на нее злиться.
— Послушай, — сказал я мягко, — даже если бы это была просто собака, я не стал бы от нее избавляться. Но это не собака. Это аргус. Поводырь. Без них мы бы не вышли в Глубокий космос. Не расселились бы по Вселенной. Это они отыскивают червоточины. А мы только ставим маяки.
— Ну и что? При чем тут ты и я?
— А то, что это договор. На всю жизнь.
В летном училище специально отбирали людей, способных контактировать с аргусом; считалось, для курсанта это большая удача — самая романтическая, самая престижная и денежная профессия Глубокого космоса. Сначала было и вправду лестно. Потом уже нет.
Забавно, я так и не знаю, как относятся к людям аргусы. Возможно, они просто любят людей. Как собаки, бескорыстно. И хотят им помочь. Услужить. Чтобы людям было хорошо, чтобы человечество процветало. А нам нужно пространство. И мы используем их любовь и заключаем договор. Возможно, они терпеть не могут людей. А нужно им то же, что и людям, — пространство. И у них есть свой аргус-тест на сотрудничество, который тоже проходят единицы.
Как бы то ни было, связав себя с человеком, аргус обрекает себя на вечное изгнание. Эту связь невозможно разорвать, а человек не может жить в мирах, населенных аргусами.
— Почему?
Оказывается, я говорил вслух. У меня образовалась такая привычка за годы глубокого поиска.
— Там темно. Абсолютный, полный мрак. Человек мучается. И если аргус с человеком в связке, он тоже мучается. Такая связка обречена.
— А аргусы как же без света?
— Они видят силовые поля.
Поэтому мы не конкурируем за пространство. Симбиоз, взаимовыгодный симбиоз. Аргусы показывают нам червоточины. Находят для нас миры. А мы на своих кораблях доставляем их в области, для человека все равно непригодные… Темные области Вселенной, куда без помощи наших летательных аппаратов они проникнуть не могут.
— Когда человек и аргус в связке… — она запнулась, — аргус чувствует то же, что и человек.
— Ну да. До какой-то степени.
— Значит, когда мы… когда ты…
— Послушай, — сказал я, как можно убедительней, — собаки тоже чувствуют. И кошки. Связь с аргусом — просто доведенный до предела контакт между человеком и животным. Или человеком и человеком.
То, что я говорил, было логично и правильно, но она все равно заплакала. И когда я начал ее утешать, расплакалась еще сильнее. По-моему, это с женщинами бывает.
У порога аргус вздрагивал и всхлипывал во сне.
* * *Березовые поленья пахли именно так, как и должны пахнуть березовые поленья. Как я себе это и представлял. Темные верхушки елей на противоположном берегу отражались в озере. На воду, хлопая крыльями, села утка, за ней протянулся длинный темный расходящийся след.
Стало ощутимо прохладно. Я потянулся за курткой, и в это время запищала «болтушка».
— Дорогой, — сказал голосок, тоненький, словно комариный. — Ты слышишь меня, дорогой?