Приближается утро. Я пропустила ночь, прячась в своей спящей голове.
Я тщательно одеваюсь, чищу свои высокие ботинки, как всегда, крашусь и подвязываю сзади волосы.
В половину седьмого в нашу дверь стучит какт — принес какую—то кашу. Мы начинаем есть, а он говорит нам, что будет. «Мы почти прибыли на место, — говорит он. — Когда мы причалим, следуйте за другими пассажирами, ждите, когда назовут ваше имя, и ступайте, куда скажут, и тогда вы…» Но тут я теряю нить, я теряю нить. Что — мы? Тогда мы поймем? Тогда мы узнаем, что происходит?
Куда мы движемся?
Я собираю свои вещи и готовлюсь сойти неизвестно где, неизвестно где. Я думаю о Фенеке. Что он делает и где он? Как он был спокоен, когда убили капитана и брызнула кровь. Он не хотел, чтобы те узнали о его важной миссии, о том, что он может отдавать команды кораблям, менять график движения океанских судов.
(Он у меня в руках.)
Наружу. На резвый яркий ветер. Он настойчиво впивается в меня.
Глаза у меня как пещеры. Я научилась видеть в тусклом коричневатом свете моей каюты, и утренний свет пугает меня. Глаза слезятся, и я моргаю, моргаю, а морские облака набегают сверху. Отовсюду раздаются мягкие хлопки волн. В воздухе я чувствую вкус соли.
Вокруг меня другие — Моллификат и Кардомиумы, первая и вторая. Мурриган, Эттерни, Кол, Джимджери, Йорлин, Тиарфлай мой Иоганнес. Скользнул по мне взглядом, неожиданно улыбнувшись, и исчез в толпе. И где—то Фенек со все еще опущенной головой. У всех у нас на этом свету вид как у оберточной бумаги. Мы сделаны из материи куда как более грубой, чем остальной день. И этот день не замечает нас с высокомерием ребенка, чтоб ему.
Я хочу окликнуть Иоганнеса, но его уносит поток тел, а я смотрю и смотрю вновь прояснившимися глазами.
Я с трудом тащу свой сундук, спотыкаюсь, ковыляю по палубе, от начала до конца. Свет и воздух для меня как удар мешком по голове, и я поднимаю голову и вижу парящих птиц. Я тащусь вперед, не вытекая их из виду, а они кружат над нами, перемещаются к правому борту, а потом беспорядочной стаей направляются к горизонту, и я вижу там, куда они летят, мачты. Я избегала этого. Я до сих пор так и не взглянула, что делается за бортом, я не видела, где мы находимся. Я даже мельком не видела еще пункта моего назначения, но теперь, когда я смотрю на чаек, он попадает в поле моего зрения.
Он повсюду. Как я могла не заметить его?
Мы плетемся понемногу, и кто—то выкрикивает имена, разбивает нас на группы, дает инструкции, сложные указания, но я не слушаю, потому что смотрю за борт
Джаббер милостивый выкрикивают мое имя, и я рядом с Иоганнесом, но не смотрю на него, потому что наблюдаю:
мачта на мачте паруса и вышки и еще и больше.
Мы здесь,
рядом с этим лесом дерьмо небесное. О, Джаббер. Мать—мать—мать обман, обман зрения город который постоянно движется и рябит и плещется из конца в конец.
«Мисс Хладовин» сухим голосом говорит кто—то, но я не могу, не теперь, пока я смотрю, и я поставила свой сундук и смотрю и кто—то трясет руку Иоганнеса и он смотрит на них ошеломленно. А они говорят «Доктор Тиарфлай мы вам очень рады, это большая честь». Но я не слушаю потому что мы здесь, мы прибыли. И я смотрю на все это. Смотрю на все это.
Ах, я буду, буду, я могла бы рассмеяться или блевануть. Мой желудок шевелится. Смотрите, мы здесь. Мы здесь.
Мы здесь.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СОЛЬ
ГЛАВА 6
Под водой были лампы. Зеленые, серые, холодно—белые и янтарные шары крейского образца очерчивали город снизу.
Свет отражался от взвешенных частиц. Его источником были не только группы светильников, но и коридоры утреннего солнечного света, преломляющиеся, высвечивающие переходы от волн к глубинным водам. Рыбы и кри кружились в них, безмолвно двигались по ним.
Снизу город казался архипелагом теней.
Он имел неправильную форму, был беспорядочно застроен и необыкновенно сложен. Он отклонял морские течения. Острия килей торчали в разных направлениях. Якорные цепи ниспадали, как волосы, порванные и забытые. Из отверстий струились отходы — фекалии, твердые частицы и масла образовывали беспокойные вихри и поднимались тонкой пленкой. Непрерывный поток мусора загрязнял воду и поглощался ею.
Под городом было всего несколько сотен ярдов быстро затухающего света, а потом — мили темной воды.
Под Армадой кишела жизнь.
Вокруг ее сооружений носились рыбы. Между отверстиями в корпусах осмысленно и целеустремленно двигались тритонообразные фигуры. Проволочные клетки, втиснутые в пустоты и подвешенные на цепях, были набиты жирной треской и тунцом. Обиталища креев напоминали коралловые опухоли.
За пределами города и под ним, в местах, куда еще доходил свет, лежали, свернувшись кольцами, и кормились морские змеи, гигантские и полуручные. Гудели подлодки, отбрасывая четкие тени. Плавая кругами, нес свою вахту дельфин. Пространство под днищем города, поросшим ракушечником, жило своей жизнью.
Море вокруг города резонировало, издавая доступные уху шумы — отрывистое клацание и вибрации металлических ударов, приглушенный звук трения водных потоков, лай, стихающий над морем, на открытом воздухе.
Среди всего того, что держалось и висело под городом, были десятки мужчин и женщин. Время для них тянулось бесконечно долго; они неловко двигались рядом с изящными водорослями и губками.
Вода была холодной, и надводники, опускаясь вниз, надевали одежду из прорезиненной кожи и шлемы из меди и закаленного стекла, от которых к поверхности отходили воздуховодные трубки. Люди висели на лестницах и канатах, рискованно раскачиваясь над немыслимой бездной.
Втиснутые в шлемы, они не слышали никаких звуков, и каждый из них сам по себе неуклюже двигался рядом с такими же, как он. Словно вши, ползали они по арматуре, воткнутой в сумеречное море, как перевернутая печная труба. Мозаика водорослей и раковин на ней поражала необычностью оттенков. Сорняки и жалящие сети плющом опутывали ее, раскачиваясь туда—сюда и касаясь планктона.
У одного из пловцов была голая грудь, и из нее торчали два длинных щупальца, подергиваясь от тока воды и от внутренних слабых импульсов.
Это был Флорин Сак.
Размахивая хвостом, вдоль границ города проплыл дельфин, то выныривая из темноты, то погружаясь в нее. Он прорвался сквозь верхнюю часть водной толщи и, распрямившись, выпрыгнул на поверхность. Замерев среди брызг, он обвел город хитрым взглядом.
Снова погрузившись в воду, он ударил хвостом, устремляясь по невидимым водным тропинкам. В стороне виднелись очертания каких—то огромных предметов, плохо видные в мутной воде и испускающие магическое свечение. Они охранялись цепными акулами, а потому осмотреть их вблизи было невозможно. Глаз не мог сфокусироваться на них.
Ныряльщиков рядом с ними не было видно.
Беллис проснулась и услышала звуки голосов.
Она уже несколько недель находилась в Армаде.
Одно утро ничем не отличалось от другого. Она просыпалась, садилась, ждала, оглядывала свою маленькую комнату, не веря своим глазам, содрогаясь и пребывая в непреходящем недоумении. И это чувство было даже сильнее, чем ее ностальгия по Нью—Кробюзону.
«Как я здесь оказалась?» Этот вопрос не переставал ее мучить.
Беллис отдернула занавески, ухватилась за подоконник и замерла, разглядывая город.
В день прибытия они стояли со своими пожитками, сгрудившись на палубе «Терпсихории». Их окружали охранники, а также люди со списками и другими бумагами в руках. Лица пиратов были суровыми и обветренными. Охваченная страхом Беллис внимательно смотрела и никак не могла их понять. Это были сорвиголовы, смесь культур и племен, разных по цвету кожи. На одних — причудливые татуировки, на других — расписанные вручную одеяния. Казалось, кроме мрачного вида, между ними нет ничего общего.
Когда они замерли в некоем подобии стойки «смирно», Беллис поняла, что прибыло начальство. У фальшборта стояли двое мужчин и женщина. Убийца — облаченный в серое вожак — присоединился к ним. Его меч и одежда теперь были чистыми.
Мужчина — помоложе того, что в сером, — и женщина сделали несколько шагов навстречу воину. Беллис не могла оторвать от них взгляда.
Мужчина, одетый в темно—серый костюм, и женщина — в простое синее платье, были высокими и держали себя с непререкаемой властностью. У мужчины были ухоженные усики и непринужденно—высокомерный взгляд. Черты женщины были тяжелыми и неправильными, но очертания губ говорили о чувственности; жестокий взгляд приковывал.
Но Беллис притягивало нечто другое, что завораживало и отталкивало ее. Это были шрамы.
Один шел по лицу женщины, от левого глаза до угла рта, — тонкий и плавный. Другой, толще, короче и более ломанный, шел от правой ноздри по щеке, а потом загибался, обводя глаз снизу. Шрамы рассекали ее бледно—желтую кожу с такой точностью, что становились произведениями искусства.
Переведя взгляд с женщины на мужчину, Беллис почувствовала, как к горлу подступает тошнота. «Что это за мерзость такая?» — с беспокойством подумала она.
Мужчина был украшен такими же отметинами, но расположенными зеркально: длинный кривой рубец на правой стороне лица и надрез покороче под левым глазом. Так, словно он был искаженным отражением женщины.
Беллис в ужасе разглядывала искалеченную пару, и тут женщина начала говорить.
— Теперь вы уже поняли, — сказала она на хорошем рагамоле, произнося слова так, чтобы было слышно всем, — что Армада не похожа на другие города.
«Это что — приветствие?» — подумала Беллис. Неужели у них не нашлось больше ничего для переживших потрясение и недоумевающих пассажиров «Терпсихории»?
Женщина продолжила.
Она стала рассказывать о городе.
Иногда она замолкала, и тут же вступал мужчина. Они были словно близнецы, заканчивающие друг за друга предложения.
Слушать то, что они говорили, было трудно, и Беллис с лихорадочным возбуждением отмечала то, что пробегало между двоими в шрамах каждый раз, когда они смотрели друг на друга. Прежде всего — вожделение. Беллис в это время была сама не своя, словно прибытие снилось ей.
Позднее она поняла, что восприняла многое из сказанного, что оно проникло в нее и было осмыслено на подсознательном уровне. Это выяснилось, когда она против своей воли начала жить в Армаде.
Но в то время она осознавала только накал, исходивший от этой пары, и недоуменное возбуждение, с каким были встречены последние слова женщины.
Смысл их дошел до Беллис лишь несколько секунд спустя, словно ее череп был некоей плотной средой, замедлявшей звук.
Все разом выдохнули, раздался всеобщий вскрик, а за ним вспышка недоверчивых одобрительных восклицаний, огромная всесокрушающая волна радости, шедшая от сотен изможденных переделанных, зловонных и дрожащих. Эта волна поднималась и поднималась, поначалу нерешительно, а потом резко перешла в безумное, исступленное ликование.
— Люди, какты, хотчи, креи… переделанные, — сказала женщина. — В Армаде вы все моряки и граждане. В Армаде нет привилегированных. Здесь вы все свободны. И равны.
Вот оно наконец, приветствие. И переделанные ответили на него слезами и громкими благодарностями.
Беллис вместе с ее случайными попутчиками повели в город, где их ждали представители ремесленных корпораций с контрактами в руках и внимательными, нетерпеливыми взглядами. Беллис, выходя из комнаты, оглянулась на двоих вождей и изумленно заметила, что к ним кое—кто присоединился.
Иоганнес Тиарфлай в полном недоумении смотрел на руку, протянутую ему мужчиной со шрамами, смотрел не пренебрежительно, а так, словно не понимал, что ему с нею делать. Пожилой человек, стоявший рядом с убийцей и украшенной шрамами парой, сделал шаг вперед, поглаживая свою яркую седую бороду, и громко приветствовал Иоганнеса, назвав его по имени.
Больше Беллис ничего не успела увидеть — ее увели. Увели с корабля в Армаду, в ее новый город.
Скопище плавучих жилищ. Город, построенный на костях старых судов.
Повсюду на непрестанном ветру полоскалась и сохла потрепанная одежда. Она шелестела в переулках Армады, на высоких кирпичных сооружениях, на колокольнях, на мачтах, печных трубах и древнем рангоуте. Беллис, глядя из своего окна, видела множество переделанных мачт и бушпритов, корабельных носов и полубаков, из которых слагался городской ландшафт. Многие сотни связанных вместе кораблей, занимавших почти квадратную милю морской поверхности, и построенный на них город.
Морская архитектура была представлена во всем своем многообразии: раздетые лонгшипы, галеры, люггеры и бригантины, массивные пароходы длиной в сотни футов и каноэ не больше человеческого роста. Были здесь и редкостные суда: ур—кетчи, барк из окостеневшей китовой туши. Соединенные канатами и подвижными деревянными трапами, сотни судов, смотрящих во все стороны, покачивались на волнах.
Город был шумен. Лай цепных псов, крики уличных торговцев, жужжание двигателей, стук молотков и станков, треск раскалываемых камней. Гудки, доносящиеся из мастерских. Смех и крики на соли, языке моряков всех племен, на котором говорили в Армаде. Ниже всех этих городских звуков было хрипловатое урчание катеров. Стоны дерева, хлопки кожи и канатов, удары корабля о корабль.
Армада постоянно двигалась, ее мостки раскачивались из стороны в сторону, ее башни кренились.
Корабли переделывались изнутри. То, что было каютами и переборками, превращалось в квартиры. На прежних батарейных палубах оборудовались мастерские. Но город не ограничивал себя изначальными очертаниями судов. Он изменял их. Корпуса надстраивались, на них появлялись новые сооружения; здесь можно было видеть стили и материалы сотен народов и культур, соединившихся в эклектическую архитектуру.
Многовековые пагоды балансировали на палубах древних гребных судов; цементные монолиты высились, как дополнительные дымовые трубы, на колесных пароходах, угнанных из южных морей. Между зданиями пролегали узкие улицы. Они тянулись через переделанные суда по мосткам, проходили между лабиринтами и площадями и какими—то зданиями — возможно, особняками. На засыпанных землей палубах клиперов, над оружейными погребами, раскинулись скверы. Дома на верхних палубах были покрыты трещинами из—за непрестанного движения судов.
Беллис были видны навесы Сенного рынка: сотни яликов и речных плоскодонок, длиной не более двадцати футов, заполняли пространства между крупными судами. Маленькие лодки, связанные цепями и покрытыми слизью канатами, постоянно стукались друг об друга. Владельцы лавчонок—лодок открывали свои заведения, украшенные лентами и вывесками, увешанные товарами. Ранние покупатели спускались на рынок с окружающих кораблей но крутым канатным мосткам, ловко перепрыгивая с лодки на лодку.
Рядом с рынком располагалась корбита, заросшая плющом и ползучими цветами. На ней размещались украшенные красивой резьбой низкие жилища. Мачты ее не были убраны: увитые зелеными растениями, они напоминали собой старые деревья. Стояла тут и подлодка, не погружавшаяся уже несколько десятилетий. От ее перископа, словно спинной плавник, тянулась гряда узких домов. Два этих судна были соединены шаткими деревянными мостками, проходившими над рынком.
Один пароход был превращен в многоквартирный дом: в корпусе прорезали новые окна, на палубе устроили детскую площадку. На невысоком колесном судне разместилась грибная ферма. На корабле—колеснице с отполированным до блеска хомутом расположились кирпичные домики, вписавшиеся в изгибы своего плавучего фундамента. Из их труб поднимались клубы дыма.
Здания, отделанные костью, раскрашенные в самые разные цвета — от серого и ржавого до ярких геральдических; город эзотерических форм. Его разнородность была кричащей и отталкивающей, и повсюду — граффити, повсюду — печать упадка. Сооружения то опускались, то поднимались, то снова поднимались вместе с водой, и в этом было что—то смутно угрожающее.
На корпусах вольных купеческих судов возвышались развалюхи и особняки, шлюпы превратились в трущобы. Тут были церкви, санатории и заброшенные дома, все непременно покрытые влагой, пропитанные солью, окутанные плеском волн и запахом морской гнили.
Корабли были соединены переплетающимися цепями и балками на петлях. Каждое судно представляло собой понтон в сети канатных мостиков. Лодки жались друг к дружке за волноломами вросших в море судов, окружающих свободно плавающую громаду из кораблей. Гавань Базилио, где могли пришвартовываться военные суда Армады и гости — для ремонта или разгрузки, — была защищена от штормов.
Самые крупные корабли дефилировали вокруг границ города, очерченных буксирами и пароходами, причаленными к внешним городским обводам. В открытом море плавало множество рыбацких лодок, военных судов, кораблей—колесниц, буксируемых траулеров и тому подобное. То был пиратский флот Армады, бороздивший океанские просторы и приходивший к причалам с грузом, похищенным у врагов или у моря.
А за всем этим, за городскими небесами, кишащими птицами и другой летучей живностью, за всеми этими судами простиралось море.
Открытое море. Волны — как насекомые, в непрестанном движении.