Отцы и овцы - Сергей Жигарев


Сергей Жигарев

Отцы и овцы


Где, укажите нам, отечества отцы...?

Александр Чацкий


Жарким летом 1860 года, в один из августовских дней, экипаж без фамильных гербов и знаков почтовой службы остановился у придорожного кабака, манящего пешеходов и проезжих размашисто намалеванным на вывеске обещанием утолить голод «быстро, вкусно, недорого». Это традиционное заклинание неизбежно встречалось каждому, кому довелось узнать ухабы и ямы российских дорог. Сидящий в карете путешественник таких достопримечательностей знал в избытке, но сейчас он велел кучеру сделать остановку, ведомый то ли чутьем на вкусные обеды, то ли внезапно пробудившимся аппетитом.

После того как осела пыль, поднятая копытами и колесами, из экипажа вышел молодой человек щеголеватого вида, и, доведись здесь оказаться случайным зевакам, он непременно переменил бы тему их разговора с ходовых качеств кареты и пункта ее назначения на собственную персону. Внушительного роста и, как говорят в народе, косой сажени в плечах, молодой человек был облачен в костюм заграничного фасона и шляпу, должно быть, модную в чужих краях — иначе объяснить ее наличие в гардеробе было никак невозможно. Путешественник чувствовал себя в новом европейском платье еще неловко, отчего движения его имели нескладный характер, однако об опрятности внешнего вида заботился и потому выбрал путь к месту предполагаемого обеда не самый короткий, но самый чистый. Преодолев его в несколько широких шагов, молодой человек распахнул дверь и вошел внутрь.

Вопреки ожиданиям, в доме стоял полумрак того распространенного вида, что сопутствует тайным сборищам и подозрительным лицам чаще, чем здоровой и вкусной пище. В тесном пространстве между стойкой и стенкой помещалось несколько дощатых столов, сейчас сдвинутых вместе и уставленных штофами разной величины. Сидевшие мужики были увлечены не столько питием, сколько спором, что путешественнику, пусть и вернувшемуся совсем недавно из-за границы, показалось сначала странным, а затем подозрительным.

Он не стал ждать, когда глаза привыкнут к слабому освещению, и, подойдя к стойке, окликнул, громко и властно, хозяина. Мужики изучающе смотрели на него и ждали — кто с любопытством, а кто уже и с нетерпением — того, что произойдет дальше.

Трактирщик не спешил выйти к незваному гостю, и тот перевел взгляд на уже смолкнувших спорщиков.

Верховодил ватагой старик, выделяющийся среди прочих седой курчавой бородой неухоженного вида, которая закрывала пол-лица. Из-под сросшихся густых бровей с вызовом глядели небольшие карие глаза, утомленные не то пережитым, не то содеянным; косой шрам от сабельного удара шел от левого уха, скрываясь под бородой.

Подле старика на лавке лежал мальчик. Спокойная поза выдавала в нем спящего, ни чуть не потревоженного шумным застольным спором, разве что босые ступни время от времени заметно вздрагивали, будто мальчуган спотыкался во сне. Мужики, числом не более десяти, сидели за столами, уважительно освободив вокруг предводителя место. Одеты они были бедно. Впрочем, изношенная - местами до лохмотьев, местами до дыр - одежда их не тяготила. В отличие от пристального взгляда незнакомца.

Словно для острастки небольшой мужичок дикого вида и татарской наружности тайком от старика и прочих сотрапезников показал гостю из-под скатерти нож. Дело шло к забавам, касающимся не пищеварения, а кровообращения. Иной мог бы удивиться столь дерзкому поведению черни и поставить их на место или поскорее уйти, чтобы избежать неприятностей, но молодой человек придерживался широких либеральных взглядов.

- Уснул он, что ли, подери его черт? - громко выразил он свое недовольство.

- Дак ведь он енто... - сидевший рядом с дедом подельник решил завести разговор. – отошел по хозяйству…

Нарочито угодливый, даже любезный тон его речи контрастировал со злой ухмылкой, показавшейся на щербатом лице. Ходить вокруг да около мужик не стал и тем же тоном прямо заявил:

- А вашей милости, если угодно чего поесть, дальше ехать надо - там по дороге будет где.

- А что же вы сидите? - Путешественник благоразумно принял условия игры, и предложенный ему выход: дело, отправившее его в дорогу, было несоизмеримо важнее поучения мужланов и даже со всей очевидностью сорванного уже обеда, но уйти из кабака он хотел сам, уважительно и без спешки.

- Так сказывали, к вечеру вернутся. Вот сидим, ждем. Нам спешить без надобности.

- Передавайте хозяину, что никакой он не хозяин, если гостей не встречает, а изрядный болван. - Молодой человек еще раз оглядел собеседников, встретился взглядом со стариком и улыбнулся, обнажив белые зубы. — А выдастся случай, я и сам его просвещу на сей счет.

Путешественник развернулся и вышел из кабацкого полумрака на свет. Выяснилось, что он успел обзавестись последователями.

- А вы, барин, куда едете-то? – Татарин прислонился к дверному косяку и крутил в руках нож. – Может, вам и подмога нужна попутная? А то ведь места-то у нас дикие и разбойников много.

- Замучаются пыль глотать, - жестко ответил молодой человек, раздосадованный несостоявшейся трапезой, и, положив себе при оказии разобраться с этой странной гурьбой, велел кучеру трогать.

Имение, куда направлялся экипаж, находилось недалеко, и путешественник, которого подгоняли мысли о возможных результатах поездки, решил следовать далее без остановок.

Карета ехала по N-ской губернии, славной пасторальными видами, патриархальными нравами местного крестьянства и твердой губернаторской рукой, насаждающей порядок и одаряющей щедротами.

День был солнечным, безветренным и утомляюще душным. Разлитая в воздухе теплынь, более подобающая жаркому июлю, нежели последней декаде августа, теперь оседала в пожухнувшей траве и клонила в сон. Лесная полоса перешла в покошенные луга с россыпями запоздалых диких цветов. Солнце близилось уже к горизонту, начинался закатный час, равноудаленный от дневных хлопот и ночных тревог.

Дорога ложилась под колеса, верстовые столбы скоро сменяли друг друга, и около полуночи экипаж прибыл в имение. Несмотря на поздний час, здание господского дома в усадьбе светилось яркими огнями. На вид дом был малопримечательный и скорее архаический, нежели старинный, однако впечатление производил обустроенное и вполне живое.

Путешественнику приятно было бы думать, что огни и слышимые звуки хозяйственной суматохи имеют непосредственное отношение к его персоне, но он знал, что сейчас в дворянском гнезде были гости и поважнее.

Впрочем, его ждали. Когда карета подъехала к парадному крыльцу, навстречу ей вышли две фигуры. Та, что была пониже и поплотнее, бросилась к молодому человеку, едва он вышел из экипажа, и заключила в крепкие объятия. Облобызавшись с дороги, они отступили на шаг, чтобы окинуть друг от друга цепкими взглядами.

- Ну здравствуй, Аркадий, — проговорил путешественник. - Не думал, что свидимся.

- Да, удивил ты нас своим сообщением. И обрадовал, конечно, — Встречавший улыбнулся. - Рад видеть тебя в добром здравии. Пойдем же в дом.

Он распорядился относительно багажа, и державшийся до сих пор поодаль слуга расторопно подхватил дорожную сумку и медицинский саквояж новоприбывшего.

- Все ведь в сборе уже? – уточнил молодой человек.

- Все, все. Да нас немного. Главное, сам Федор Кузьмич пожаловал. - Аркадий особо выделил самого голосом, выразив крайнюю степень почтения. - Отдохнешь с дороги?

- Отдыхать потом будем. А пока дело надо делать. Да и негоже такую почтенную компанию заставлять ждать. - Он усмехнулся. - А то ведь заскучают господа.

Аркадий велел лакею снести вещи в гостевую комнату, и предложил следовать за собой. Скучающих господ в зале было трое. Николай Петрович, хозяин имения, выглядевший чуть увеличенной и изношенной копией Аркадия, встал, чтобы поприветствовать гостя.

- Что же рады, стало быть, дорогому другу! — Голос его был искренне радушен. - Евгений…

Он замялся, не зная, как продолжить представление.

- Пусть буду Васильев. Фамилию мою трепать не стоит, – ответил молодой человек. - Слухами, знаете ли, земля полнится. А у меня есть резоны в здешних краях сохранить инкогнито. Тем более что я здесь не единственный, кто скрывает свою персону.

Васильев посмотрел на сидевшего в углу старца благообразного вида. Тот опирался на посох, положив на него руки, и старательно изображал перехожего калику. Выходило плохо. Старец кивнул, приветствуя Васильева, но промолчал.

- Федор Кузьмич оказал нам честь, посетив наши края и наше имение, – объявил Николай Петрович. - А с братом моим вы уже, стало быть, знакомы.

- Знаком, — подтвердил Евгений. - Хотя события, последовавшие за нашим с Павлом Петровичем знакомством, нельзя признать располагающими к дальнейшему общению.

- Чтобы там ни было между нами в прошлом, - Павел Петрович отложил сигару и встал из-за стола, так как счел нужным прояснить свою позицию относительно упомянутых событий, — лондонские colleagues рекомендовали вас наилучшим образом и просили отнестись к вашим словам со всевозможным вниманием, а потому, господа, - он со свойственным ему изяществом поклонился в сторону старца, - можете быть уверенными, что на мое мнение это не повлияет.

Николай Петрович вздохнул с облегчением и, завидев с любопытством замершего у открытых дверей слугу, поспешил организовать для гостей чаепитие

- Приготовь нам, Петр, чаю. - Николай Петрович ненадолго задумался. - Что-нибудь из улунов. Тегуаньинь, стало быть.

Васильев осмотрелся в поисках стула и, выбрав один из числа стоявших у стены, выдвинул его на середину комнату и уселся так, чтобы видеть и старца, и братьев.

- Что ж, господа, если с представлениями покончено, полагаю, мне следует перейти к сути дела. Я собрал вас здесь, чтобы обсудить некоторые вопросы, касающиеся будущности России и нашего сообщества.

Васильев выдержал театральную паузу, но ожидаемого эффекта от своих слов не дождался.

- Как вы знаете, английские друзья уполномочили меня представлять их интересы на территории Российской империи, и я надеюсь, что мы сможем принять здесь окончательное решение по тому предложению, которое...

Старец откашлялся, и чуткий Николай Петрович попросил перейти к сути дела.

- А дело, господа, заключается в том, что нам нужно решить, какое будущее мы хотим для нас и для России. Из Англии грядут большие перемены. Там был недавно опубликован научный труд, содержание которого произвело большое впечатление на английское общество, и даже породило некоторые идеи, которые коренным образом изменят наше положение. И идеи эти я всецело разделяю…

- Об этих идеях мы с братом уже вдоволь наслушались. – Павел Петрович стряхнул пепел с сигары в стоявшую перед ним серебряную пепельницу в форме мужицкого лаптя. — Нигилист вы известный.

- Нигилизм предполагает отрицание, — Васильев помрачнел лицом, - а все, что я отрицал, умерло вместе со мной. Я дарвинист, причем убежденный.

На до сих пор безучастном лице старца отразилось непонимание, и Николай Петрович, на правах хозяина, попросил разъяснений.

- Суть дарвинизма, господа, заключается в том, что все живые существа на Земле, включая и человечество, и нас с вами, прошли тщательный природный отбор, который удостоверил наш статус лучших и наиболее приспособленных. Сильнейших.

И сейчас мы находимся на верхней ступени scala naturae, являя собой совершеннейшие создания. Мы венчаем ту пирамиду, в основании которой мизгирь ловит мух в свои тенета, и сам становится обедом для расторопного воробья.

- А на воробья, стало быть, охотится кошка, - продолжил мысль довольный собой Николай Петрович. - Складно у вас выходит.

Васильев кивнул ему и продолжил:

- Загвоздка заключается в том, что природные процессы продолжаются и появлению все более совершенных, удивительных форм живых существ не будет конца. Уже в следующем веке или тысячелетии может появиться новый вид, который бросит вызов нашему господству.

- И на этот вызов мы непременно ответим. – В серебряный лапоть упала еще горстка пепла. – Если таков закон природы.

- Закон этот нам невыгоден и даже для нас опасен, а потому должен быть отменен, - Васильев увлекся и едва уже мог усидеть на стуле. – Зашоренное у вас мышление, так новых перспектив вам не увидеть.

- Вот вы нам эти перспективы, Евгений, и растолкуйте. – Николай Петрович, памятуя о прошлом, поспешил сгладить острые углы.

Васильев оглядел собравшихся, позволяя им проникнуться торжественностью момента.

- Если мы являемся в некоторой степени результатом природных воздействий, то, может быть, есть возможность и для воздействия обратной направленности. - Васильев возвысил голос и сам впечатленный величием замысла. – Природа не храм, а мастерская. И что, если нам перестроить ее под себя? Создать условия, оптимальные для нашего существования. Увеличить численность нашего вида.

- Перспективы, как я вижу, заманчивые - не поспоришь. – Павел Петрович кивнул, выражая крайнюю степень согласия, и отпил поданного лакеем чаю. – Вы, должно быть, Васильев, ждете вопросов о том, как нам этого добиться. И я вам, пожалуй, подыграю. Что же нам надлежит предпринять?

Васильев отставил чашку на край стола, за которым сидел Павел Петрович:

- А нам почти ничего делать и не придется. Сила, что под нами, сама все сделает. Если мы лишь немного ослабим ее узы.

- Это вы о крестьянском вопросе? Мужиков нам предлагаете освободить? – Павел Петрович, придерживающийся не столь либеральных взглядов, как его брат, изменился в лице.

- Не мужиков, народ. Все вы не хуже меня знаете, как нас кормит уставший, закабаленный, безропотный крестьянин. А дайте ему свободу, позвольте накормить себя досыта – и наш рацион незамедлительно улучшится. Снимите с него напрасные тяготы и покажите лучшее будущее для его детей, и он настрогает их целую кучу. Прирост же кормовой базы позволит в разы увеличить нашу численность. Разве не этого мы хотим?

- Дать мужику волю? – Федор Кузьмич окатил громким басом всю залу. – Еще бунтов не хватает нашей многострадальной России и царствующей династии!

- Идеи эти сулят нам не бунты, а лишь усиление могущества и власти, – ответил Васильев. - Да и нет нужды иметь в собственности людей, если мы владеем и управляем их желаниями и помыслами. А это дело нам вполне по силам. Помяните мое слово, еще в героях у них окажемся. На то мы и отцы отечества, чтобы пасти народы и невидимой рукой управлять людскими массами.

- Отец нашелся! Больно молод для отцовства! – горячился старец. – Да вы не знаете русского мужика. А на уме у него лишь пить да воровать. Хотя дай мужику волю, и он воровать перестанет - начнет грабить да жечь все вокруг. И ни своей, ни чужой крови он не боится. Вам такие потрясения нужны?

- Да что ему остается, кроме чарок да стопок? - всколыхнулся было Васильев.

- Ваши идеи русскому человеку чужды. Всю жизнь крестьянин только и делает, что ищет, кому подчиниться. И чем строже барин взыщет, тем милее мужику. - Павел Петрович заговорил хорошими эластическими словами. – В жизни он бессмысленно трепыхается, словно мошкара в солнечном луче. А раз своего смысла в его жизни нет, пусть нам послужит.

- Смысл ведь через свободу обретается, – сказал Васильев. - Хотя, что они вам? Пустяк, мертвые души. А кто на самом деле мертв-то? Помещики богатство свое не земельными угодьями, а в душах меряют. А позаботиться об основе своего благосостояния им ни милосердия, ни ума не достает.

- Что же, вы их до последней капли крови защищать будете? - полюбопытствовал Павел Петрович. - Овцы они по природе своей. Смотреть не надо, что они упираются и чего они хотят. В качестве высших созданий мы имеем право действовать в своих интересах, без сострадания.

- Овцы сделали Англию великой европейской державой, - заметил Васильев. - И ради пользы дела пренебрегать ничем не следует.

Тем временем Федор Кузьмич взял себя в руки и примиряюще заявил:

- Вы меня поймите, я не сторонник крепостного рабства. В долгосрочной перспективе. Но сейчас это невозможно, недопустимо, преждевременно. Немедленное освобождение крестьян грозит России величайшими социальными катаклизмами и кровавой смутой. Мы должны воспитать в нашем крестьянстве моральное чувство и долг перед нами, и лишь тогда стоит нам задуматься об их освобождении. А до той поры предпочитаю видеть их в качестве овец, нежели убийц. Радоваться должны, что мы с них шерсть стрижем, – могли бы и на шубы пустить.

- Из романовских овец шубы хорошо делать, — блеснул практической сметкой Николай Петрович.

- Вы, вероятно, знаете, что и в высших кругах власти есть персоны, нам симпатизирующие. Отмена крепостного права неминуема. Так что перемены будут. Да, они будут постепенными, продуманными, поэтапными. Но неуклонными и последовательными, – твердо заявил Васильев. - Мы будем действовать - прагматично, последовательно и терпеливо – и создадим новую Россию. Мы все преодолеем, и будущее будет принадлежать нам. А если кто — да хоть никем не правящие правители - нашей работе будет пытаться мешать…

- Знаете что? – Федор Кузьмич перебил Васильева, и его рука нарисовала в воздухе загогулину неопределенной формы и устрашающего вида. - А давайте на время прекратим наш спор. Опасным вольнодумцем вы себя уже отменно зарекомендовали. Спишем это на дорожную усталость. Мне сдается, что разговора у нас сегодня уже не получится. Я думаю, что разговор этот нам сейчас и не нужен. Вы ступайте, Николай Петрович, распорядитесь, чтобы нашего гостя покормили ужином. Вы ведь, Евгений, так и не ели с дороги? А вы, Павел Петрович, будьте любезны остаться. Есть у меня к вам дело весьма деликатного свойства.

Дальше