Я оделся и вышел на улицу. Лаборатория ультразвукового исследования находилась в таком же кирпичном здании на противоположной стороне улицы, что было совсем недалеко от основного корпуса, но я решил подъехать туда на машине. Внутри оказался ряд кабинетов и помещений, битком набитых разного рода медицинским оборудованием. В одном из этих кабинетов мне предложили лечь на стол.
Лаборантка поднесла ко мне инструмент, похожий на стержень, передающий изображение на экран. Я полагал, что это займет пару минут. Просто рутинная проверка - для пущей уверенности, как сказал доктор.
Прошел час, а я все еще лежал на столе. Лаборантка, казалось, исследовала каждый сантиметр моего тела. Я лежал безмолвно, стараясь подавить нарастающую тревогу. Почему так долго? Неужели она что-нибудь нашла?
Наконец она отложила свой стержень и, не говоря ни слова, покинула кабинет.
- Подождите,- сказал я ей вслед,- эй!
"Вот тебе и "простая формальность",-подумалось мне.
Вскоре лаборантка вернулась с мужчиной, которого я видел в кабинете перед началом исследования. Это был главный радиолог. Взяв инструмент, он начал осматривать меня сам. Это продолжалось в полном молчании еще 15 минут. Почему же так долго?
- Ладно, одевайтесь и выходите в коридор,-произнес он наконец.
Я торопливо оделся и вышел из кабинета. Радиолог ждал меня за дверью.
- Нужно еще сделать рентгеноскопию грудной клетки,- сказал он.
Я удивленно уставился на него:
- Зачем?
- Доктор Ривс попросил.
Зачем им осматривать мою грудную клетку? У меня там ничего не болит. И я отправился в очередной кабинет, где снова разделся и где уже другая лаборантка сделала мне рентген.
Я был уже не на шутку зол и напуган. Одевшись, я вышел в коридор и снова наткнулся на главного радиолога.
- Послушайте,- обратился я к нему.- Что происходит? Это никакие назовешь обычной процедурой.
- Вам нужно поговорить с доктором Ривсом,- уклонился он от ответа.
- Нет. Я хочу знать, что происходит.
- Видите ли, я не хочу говорить за доктора
Ривса, но похоже, что он проверяет вас на онкологию.
Я застыл.
- О черт,- вырвалось у меня.
- Вы должны отнести снимки доктору Ривсу.
Он ждет вас в своем кабинете.
Меня охватило леденящее чувство страха, и я, вытащив из кармана сотовый телефон, набрал номер Рика.
- Рик, тут творится что-то непонятное, а мне
всего не говорят.
- Лэнс, я сам точно не знаю, что происходит, но ты должен поговорить с доктором Ривсом. Может, у него и встретимся?
- Хорошо.
Я подождал в приемной, пока готовили мои рентгеновские снимки, и наконец радиолог вышел и вручил мне большой коричневый конверт. "Доктор Ривс ждет вас",- сказал он. Я не отрываясь смотрел на конверт. "Там моя грудная клетка",- сообразил я.
Дело плохо. Я сел в машину и снова бросил взгляд на конверт с рентгеновскими снимками.
Офис Ривса был всего в двухстах метрах, но чувство было такое, что он намного дальше. В двух километрах. А может, в двадцати.
Когда я припарковался, уже стемнело и рабочий день явно закончился. "Если доктор Ривс до сих пор ждал меня, тому должна быть серьезная причина,- думал я.- А причина в том, что я, похоже, влип".
По дороге в кабинет Ривса я обратил внимание, что здание совершенно опустело. Все ушли. Был уже вечер.
Приехал Рик, и вид его был довольно мрачным. Я сел в кресло, а доктор Ривс в это время вскрыл конверт и извлек снимки. Рентгеновский снимок подобен фотонегативу: аномалии на нем выделяются белым. То, что черное,- это хорошо, это означает, что органы чистые. Черное хорошо. Белое - плохо.
Доктор Ривс прикрепил мои снимки к специальному экрану с подсветкой.
Моя грудь выглядела на рентгене как снежный буран.
- Да, ситуация серьезная,- сказал наконецдоктор Ривс.
- Похоже на тестикулярный рак с обширными метастазами до самых легких.
У меня рак.
- Вы уверены? - спросил я.
- Совершено уверен,- сказал Ривс.
Мне двадцать пять. Откуда у меня рак?
- Может, мне проконсультироваться у кого-нибудь еще? - сказал я.
- Разумеется,- ответил Ривс.-
Вы имеете полное право сделать это. Но должен сказать, что в диагнозе я не сомневаюсь. Я запланировал для
вас на завтра на семь утра операцию по удалению яичка.
У меня рак, и он добрался до легких. После этого доктор Ривс рассказал о болезни подробнее: рак яичек - редкое заболевание; в США ежегодно фиксируют лишь 7000 случаев. Эта болезнь поражает чаще всего мужчин в возрасте от 18 до 25 лет и благодаря достижениям химиотерапии считается среди онкологических заболеваний наиболее излечимым, но главное здесь - своевременные диагностика и хирургическое вмешательство. Доктор Ривс был совершенно уверен, что у меня рак. Вопрос лишь в том, насколько широко он распространился. Ривс предложил мне обратиться к Дадли Юману, известному остинскому онкологу. Но надо было торопиться: каждый день на счету. Доктор Ривс, наконец, закончил, но я не мог вымолвить ни слова.
- Я оставлю вас на минутку,- сказал Ривс.
Оставшись наедине с Риком, я положил голову на стол.
- Не могу поверить,- произнес я.
Но я должен был признаться себе в том, что на самом деле болен. Эта головная боль, этот кровавый кашель, боль в горле, постоянная сонливость. Я действительно плохо себя чувствовал, и началось это не вчера.
- Лэнс, послушай меня. В лечении рака произошли значительные подвижки. От него можно вылечиться. Мы должны постараться сделать все возможное. Мы победим, чего бы это ни стоило.
- Хорошо,- сказал я.- Согласен.
Рик вызвал доктора Ривса.
- Что я должен делать? Давайте начнем. Давайте убьем эту заразу. Во что бы то ни стало.
Я хотел приступить к лечению прямо сейчас. Не сходя с места. Я готов был лечь под нож хирурга в тот же час. Я бы сам нацелил на себя лучевую пушку, если бы это помогло. Но Ривс терпеливо объяснил мне план действий на утро: я приеду в больницу рано утром, чтобы пройти целый ряд тестов и анализов и дать онкологу возможность определить степень развития рака, после чего мне хирургическим путем удалят яичко. Я встал и направился к выходу. Мне еще нужно было сделать множество звонков, в том числе матери; как-никак мне предстояло сообщить ей, что ее единственный ребенок болен раком-
Я сел в машину и поехал по извилистым улицам домой, на берег озера. Впервые в жизни я ехал медленно. Я был в шоке. Бог мой, я никогда больше не смогу соревноваться. Бог мой, я умру. Бог мой, у меня никогда не будет семьи. Все эти мысли путались, сменяя друг друга. Но первой была такая: Бог мой, я никогда больше не смогу соревноваться. Я взял телефон и позвонил Биллу Стэпл-тону.
- Билл, у меня плохие новости,- сказал я.
- Что такое? - встревоженно спросил он.
- Я заболел. Моей карьере конец.
- Что?
- Все кончено. Я болен, я никогда больше не смогу соревноваться, и у меня уже ничего в жизни
не будет.
Я отключил связь.
Я тащился к дому на первой передаче, не имея сил даже нажать на педаль газа и оплакивая все, что имел: свой мир, свою профессию, свое "я". Я выехал сегодня из дома несокрушимым и непобедимым 25-летним молодцом. Рак изменил в моей жизни все: он не только погубил мою карьеру, но и лишил меня всего моего прежнего "я". Я начинал свою жизнь практически с нуля.
Моя мать работала секретаршей в Плано, но с помощью велосипеда я кое-чего в жизни достиг. В то время как другие дети занимались плаванием, я после школы крутил педали, потому что именно в этом видел свой единственный шанс. Каждый завоеванный приз, каждый заработанный доллар я оплатил литрами пота, а что мне делать теперь? Кем я буду, если перестану быть велосипедистом мирового класса Лэнсом Армстронгом?
Больным человеком.
Я подъехал к дому. Там звонил телефон. Войдя, я бросил ключи на шкафчик. Телефон не умолкал. Я снял трубку. Это был мой друг Скотт Макичерн, представитель фирмы "Nike", "приписанный" ко мне.
- Эй, Лэнс, что происходит?
- Многое,- мрачно ответил я.
- Многое происходит.
- Что ты имеешь в виду?
- Я, гм…
Мне еще не случалось произносить такое вслух.
- Что? -спросил Скотт.
Я открыл рот, закрыл его, открыл снова.
- У меня рак,- наконец выдавил я. И заплакал.
И в этот момент ко мне пришла еще одна мысль. Я мог потерять и жену. Не только спорт. Я мог потерять жизнь
Глава вторая
На стартПрошлое формирует человека, хочет он того или нет. Каждая встреча, каждый опыт оставляет свой отпечаток и придает вам форму, подобно тому, как ветер придает форму мескитовому дереву на равнине.
Главное, что вам следует знать о моем детстве,- то, что у меня никогда не было настоящего отца, о чем я, впрочем, никогда не жалел. Мама родила меня в 17 лет, и с первого дня все вокруг твердили, что мы никогда ничего в жизни не добьемся. Она придерживалась иного мнения и прививала мне непреложное правило жизни: "Превращай каждое препятствие в благоприятную возможность". Так мы и поступали.
Я был крупным ребенком, особенно для такой маленькой женщины. Девичья фамилия моей матери - Мунихэм. Ее рост был 160 сантиметров, а весила она менее 50 килограммов, и я не представляю, как ей удалось выносить и родить меня - ведь при рождении я весил 4,4 килограмма. Роды былитакие трудные, что после них она целый день пролежала в лихорадке. Из-за высокой температуры нянечки не позволяли ей брать меня на руки.
Я никогда не знал своего так называемого отца. Он для меня просто не существовал. Только то, что он снабдил меня своей ДНК, отнюдь не делало его моим отцом, и между нами все эти годы не было абсолютно ничего, никакой связи. Я понятия не имел, что он за человек, что любит, а что ненавидит. До прошлого года я даже не знал, где он живет и работает.
И никогда не спрашивал. Мы с матерью ни разу не обмолвились о нем ни словом. Ни единым. За 28 лет она ни разу не вспомнила о нем, и я тоже. Это может показаться странным, но это правда. Дело в том, что меня это совершенно не волнует, и маму тоже. Она говорит, что рассказала бы мне об отце, если бы я попросил, но, честно скажу, просить об этом мне и в голову не приходило. Личность отца не имела для меня никакого значения. Мать любила меня, я отвечал ей взаимностью, и нам было вполне достаточно друг друга. Но когда я решил написать о своей жизни, то подумал, что неплохо было бы все-таки прояснить некоторые вопросы о своем происхождении. В 1999 году одна техасская газета отыскала следы моего биологического отца и напечатала о нем статью. Вот что они сообщили: фамилия его Гун-Дерсон; работает он в газете "Dallas Morning News", живет в Сидр-Крик-Лейке, штат Техас, и У него двое других детей. Далее сообщалось, что моя мать вышла за него, когда забеременела, но они разошлись, когда мне не исполнилось и двух лет. В газетном интервью он, правда, сказал, что гордится своим отцовством, что двое других его детей считают меня своим братом, но эти слова не вызывают во мне никакого доверия, и я отнюдь не горю желанием встретиться с этим человеком.
Мама жила одна. Ее родители разошлись, и мой дед, Пол Мунихэм, ветеран вьетнамской войны, в те годы работал на почте, жил в передвижном доме и беспробудно пил. Бабушка же, Элизабет, как могла старалась помочь своим троим детям. Никто в семье не мог особенно помочь матери - но они хотя бы пытались. В день моего рождения дед бросил пить, и с тех пор, все 28 лет моей жизни, ведет трезвый образ жизни. Младший брат моей матери, Эл, был для меня нянькой. Впоследствии он записался в армию, как это было принято среди мужчин нашей семьи, и сделал там неплохую карьеру, дослужившись до чина подполковника. У него великое множество орденов и медалей и замечательный сын, Джесси. Мы все поддерживаем очень теплые отношения и гордимся друг другом.
Я был желанным ребенком. Мама так хотела родить меня, что скрывала свою беременность, сколько могла, чтобы никто не попытался отговорить ее рожать. После моего рождения она часто ходила за покупками вместе с сестрой, и однажды, когда тетя держала меня на руках, продавщицы начали заигрывать со мной. "Какой прелестный ребенок",- сказала одна из них. Мама выступила вперед: "Это мой ребенок".
Пока она заканчивала школу и подрабатывала неполный день, мы жили в убогой однокомнатной квартирке в Оук-Клиффе, пригороде Далласа. Это один из тех районов, где на веревках вывешивают сушиться белье, а на углу - обязательно закусочная "Kentucky Fried". Мать в одной из таких закусочных и подрабатывала (помню, что униформа у нее была в розовую полоску). Параллельно она работала кассиршей в расположенном через дорогу от закусочной бакалейном магазине. Впоследствии она получила временное место на почте, где сортировала возвращенные письма. А одновременно пыталась закончить образование и заботилась обо мне. Зарабатывала она 400 долларов в месяц, из которых 200 уходило на оплату квартиры, да еще 25 долларов в не-. делю приходилось отдавать за ясли. Но при этом она обеспечивала меня всем, в чем я нуждался, плюс еще что-то "сверх". У нее были свои способы устроить мне маленький праздник.
Когда я был еще совсем маленьким, она водила меня в кафе, где я пил коктейль через соломинку. Она. втягивала немного напитка в соломинку, а потом я запрокидывал голову и сладкая прохладная жидкость стекала мне в рот. Так мать пыталась побаловать меня лакомством на 50 центов.
Каждый вечер мама мне читала. Хотя я был еще слишком мал, чтобы понять хоть слово, это ее не смущало. Чтение ей никогда не надоедало. "Не могу дождаться, когда ты будешь читать мне",- часто говорила она. Неудивительно, что я уже в два года читал стихи на память. Я все делал быстро. Пошел я в девять месяцев.
Через какое-то время мама получила место секретарши с годовым окладом в 12 тысяч долларов, что позволило нам переехать в более приличную квартиру в северном пригороде Далласа, Ричардсоне. Потом она перешла на работу в телекоммуникационную компанию "Ericsson" и сделала там карьеру. Сейчас она уже не секретарша, а менеджер по работе с клиентами, и помимо этого имеет лицензию на работу в качестве агента по торговле недвижимостью. Вот в общем-то и все, что вам надо о ней знать. Она умна, напориста, трудолюбива. К тому же и выглядит достаточно молодо - так, что вполне может сойти за мою старшую сестру.
После Оук-Клиффа Ричардсон показался ей земным раем. Северные предместья Далласа тянутся чуть ли не до самой границы с Оклахомой непрерывной цепью городков, неотличимых друг от друга. На многие мили - одни и те же дома и торговые центры вдоль дорог на фоне однообразного коричнево-бурого техасского пейзажа. Но есть хорошие школы и множество открытых для всех спортивных площадок.
Через дорогу от нашей квартиры располагался небольшой велосипедный магазин со звучным названием "Richardson Bike Mart". Владельцем его был низкорослый крепыш по имени Джим Хойт. Джим спонсировал велогонщиков и постоянно искал детей, которые занялись бы этим видом спорта.
Раз в неделю мы с мамой отправлялись в местную булочную за свежими, еще горячими пончиками и проходили мимо этого веломагазина. Джим знал, как трудно приходилось моей матери, но он видел, что она всегда держится молодцом, а я всегда аккуратно одет и ухожен. Он проявил к нам интерес и уговорил мать купить мне "серьезный" велосипед. Это был "Schwinn Mag Scrambler", и я получил его в семь лет. Он был уродливо коричневый, с желтыми колесами, но я сразу полюбил его. Почему мальчишки так любят велосипеды? Да потому, что велосипед олицетворяет освобождение и независимость; к тому же это твой первый колесный транспорт. На велосипеде ты получаешь возможность путешествовать без всяких правил и без сопровождения взрослых.
Единственным, что мать привнесла в мою жизнь против моего желания, был отчим. Когда мне исполнилось три года, она вторично вышла замуж за человека по имени Терри Армстронг. Это был невысокий мужчина с пышными усами и привычкой преувеличивать свои скромные успехи. Он занимался оптовой продажей продуктов питания бакалейным магазинам и выглядел как типичный коммивояжер. Но он приносил в дом деньги и помогал оплачивать счета. Мама тем временем продвигалась по службе и купила нам дом в Плано, одном из самых шикарных пригородов.
Терри официально усыновил меня, дав мне свою фамилию, но я не помню, чтобы меня это событие как-то взволновало. Знаю лишь, что мой биологический отец, Гундерсон, официально отказался от всяких прав на меня. Чтобы усыновление произошло, Гундерсон должен был дать на это согласие. И он без лишних слов подписал все нужные бумаги.
Терри Армстронг был христианином и пытался вмешиваться в процесс моего воспитания. Но при всем своем желании воспитывать меня в духе христианства Терри был вспыльчив и порол меня почем зря - за детские шалости, неопрятность и другие мелочи.
Однажды я оставил в своей комнате незакрытый шкаф, из ящика которого выглядывал носок. Терри достал свою старую добрую трость. Она была толстая, деревянная и для наказания маленьких детей совершенно, на мой взгляд, неприемлемая. Отчим развернул меня и огрел ею.
Эта трость была его излюбленным средством приучения меня к дисциплине. Если я приходил домой поздно, в дело вступала трость.
Шарах. Если я огрызался, палка снова прохаживалась по моей спине. Шарах. Это вызывало боль не только физическую, но и эмоциональную. Поэтому Терри Армстронг мне не нравился. Я считал его злобным мужланом и подонком, и в результате у меня с детства сложилось впечатление, что церковь существует для идиотов.
Спортсменам не свойственно копаться в своих детских воспоминаниях, это ведь спортивных результатов не улучшает. Когда преодолеваешь затяжной 2-километровый подъем и у тебя на заднем колесе висят итальянцы с испанцами, о своих отроческих переживаниях думать как-то не хочется, да и вредно. Ты должен быть сосредоточен. Но надо понимать, что все это как раз в детстве и закладывалось. Как говорит моя мать, "превращай любой негатив в позитив". Ничто не пропадает зря, все потом используется, и старые раны и обиды становятся топливом для соревновательной энергии. Но тогда я был просто обиженным ребенком, который думал: "Если я поеду на своем велосипеде по этой дороге, и буду ехать достаточно долго, то, может быть, она выведет меня отсюда".