Судьба с чужого плеча Анна Иванова
© Анна Иванова, 2014
Редактор Юрий Иванов
— Больше никто меня не ударит.
Я говорю уверенным, но настолько тихим голосом, что слова невозможно различить сквозь шум воды. Окровавленные губы с трудом разлипаются на каждом слоге. Дверь подпрыгивает на петлях, еле выдерживая напор кулаков мужа. Минуту назад его руки, с черным слоем грязи под ногтями, кружили возле моего лица и вместе с бранью обрушивались на голову. Обычно серые, но сейчас позеленевшие от слез глаза с упреком смотрят на меня из зеркала. Зачем? Ради чего я два года терпела издевательства? Почему позволяла себя унижать? Для чего подстраивалась под его настроение, старалась угодить, исполнить каждую прихоть? Этим не заслужить любовь или уважение. Так можно потерять последнюю каплю достоинства.
— Дина, девочка моя, открой дверь, — раздается ласковый голос. — Я хочу сесть и спокойно все обсудить. Ты попросишь прощения, и мы забудем этот маленький инцидент. Мышонок, открой котику дверь.
Я зажмуриваюсь и до скрипа сжимаю зубы. На этот раз Олег меня не проведет. Стоит открыть дверь, и он снова набросится с кулаками. Не дождавшись ответа, муж переходит на крик:
— Открывай, сука! Я не собираюсь из-за тебя ломать дверь в собственную ванную! Вкалываю с утра до ночи, а ты мне даже завтрак приготовить не можешь. Только и умеешь, что перед соседом-пидором юбкой трясти. Открой дверь и посмотри мне в глаза! Тварь, по-хорошему не понимаешь? Открывай!
Олег с новой силой колотит в дверь. Я зажмуриваюсь от каждого удара, сердце подпрыгивает так высоко к горлу, что начинается икота. Надо успокоиться. Бояться уже нечего. Олег умеет себя контролировать и если говорит, что не собирается выбивать дверь, значит, я в безопасности.
— Вот оно, хорошее, — шепчу, задевая губами струю воды. — Все, что заслужила за два года преданности, рабского труда. Вот спасибо за еду, — смываю кровь со лба, — вот за чистое белье, — промачиваю полотенцем рассеченную бровь. — Отдельная благодарность за воспитание чужого ребенка, — дотрагиваюсь до распухшей, похожей на желе губы. — Даже твоей пятилетней дочери можно вытирать об меня ноги.
— Ты что там бормочешь? — дверь подпрыгивает в последний раз. — Я ухожу. Вернусь с работы — чтобы ужин был на столе! Приготовь хоть раз что-нибудь приглядное, лохудра безрукая.
Входная дверь захлопывается. Чувство облегчения вызывает во мне новый поток слез. Остановить истерику не получается. Надо попытаться хотя бы ненадолго подавить рыдания и взять себя в руки. Умываю разгоряченное лицо ледяной водой, полотенце впитывает колкие капли и остатки слез. Я с детства мирюсь с насилием, давно воспринимаю его как неотъемлемую часть жизни. Хватит! В последний раз смотрю в зеркало, на заплаканное, с трясущимся подбородком отражение и обещаю:
— Никто и никогда больше не посмеет меня унизить. Я не позволю прикоснуться ко мне даже пальцем, — в глазах зеркального двойника загорается непривычный, холодный огонь, я киваю отражению: — Пора!
Открываю дверь ванной, снаружи никого. Из кухни доносится чавканье. В дверном проеме показывается перемазанное пирогом лицо падчерицы. Бедная девочка, каждый день ей приходится выслушивать ругань, смотреть, как отец избивает мачеху. Неудивительно, что ребенок заедает стресс сладостями.
Сердце тянет к входной двери, но разум ведет на кухню. Ответственность всегда побеждала во мне желания. Я привыкла доводить любое дело до конца. Прежде чем навсегда уйти из этого дома, я должна убрать и позаботиться о Кате.
— Доедай побыстрее, — я сквозь слезы улыбаюсь Кате, убирая со стола грязную посуду. — Сейчас пойдем к бабушке.
— Я не хочу доедать! — ее губы, облепленные крошками, искривляются в плаксивой гримасе. — Пирог невкусный, ты не умеешь готовить.
— Тогда не ешь, — говорю я и включаю воду. — По дороге купим тебе печенья со злаками. В форме звездочек, и вкусное, и полезное. Хочешь, перед уходом почищу тебе яблочко?
Сзади опять раздается чавканье. Наверно Катя всё-таки решила доесть. Я поворачиваюсь, чтобы забрать последнюю грязную тарелку, и еле успеваю прикрыть глаза. Пережеванный пирог стекает по моему лицу, а из-за стола доносится смех.
— Думаешь, это смешно? — вытираюсь полотенцем и подхожу к столу.
— Очень, — кивает Катя, глядя мне в глаза.
— Все, с меня хватит! Марш к себе в комнату!
— Неа! Я хочу еще пирог, — барабанит она ложкой по столу.
— Ты же сказала, что он невкусный.
— Давай невкусный пирог!
Я отрезаю четверть пирога и наблюдаю, как Катя впихивает половину куска в рот.
— Не глотай целиком, сначала прожуй!
Ее глаза блаженно поднимаются к потолку, на лице появляется подобие улыбки, но, проглотив, она выдает:
— Невкусно!
— Наелась? Пошли одеваться.
Катя нехотя вылезает из-за стола и, вытирая рукавом перепачканный рот, плетется в свою комнату. Я вынимаю из шкафа её любимую футболку с вишенками, каждый раз глядя на которые, она непроизвольно облизывается. Достаю новые джинсы. Олегу нравится наряжать дочку, как ребенку — куклу. Он никогда не жалеет на это денег, но достать одежду Катиного размера почти невозможно, поэтому вещи приходится шить на заказ.
— Идем, я помогу тебе переодеться.
— Джинсы?! — отступает на шаг она. — Это для страшных, как ты. Я хочу быть красивой!
— Хорошо, выбирай сама, — вещаю одежду на место.
— Хочу вот это! — Катя указывает пухлым пальцем на розовое платье с кружевными крылышками, в котором она больше похожа на летающего бегемота, чем на фею.
— Катя, такие платья надевают только по праздникам, чтобы выглядеть по-особенному.
— Утром ты сама сказала, что сегодня праздник!
Утром была годовщина нашей с Олегом свадьбы, а к обеду начнется первый день моей свободы.
— На улице еще слишком холодно. Давай выберем что-нибудь теплое, — говорю я и вытаскиваю джинсовое платье с длинными рукавами. — Смотри, какое красивое! А какая у тебя к нему есть сумочка…
— Сама ходи в джинсовом, лохудра, — повторяет она любимое папочкино словцо. — Я хочу быть феей!
— Феей так феей, — снимаю с вешалки платье. Перед выходом уговорю ее накинуть на плечи кофточку.
Катя выдергивает платье из моих рук и отворачивается к зеркалу.
— Уйди, я сама.
Пусть повозится, а я пока обрадую свекровь. Закидываю джинсовое платье на антресоль и выхожу из спальни. В зале, возле столика с телефоном, стоит любимое кресло Олега. Мне не хочется в него садиться, поэтому я просто наклоняюсь к аппарату. Из-за короткого провода приходится стоять в полусогнутом положении. Набираю номер свекрови.
— Олежек, я тебя слушаю! — раздается громогласный, натренированный годами преподавательской работы, голос свекрови.
— Ольга Семеновна, это Дина.
— Дина?! — переспрашивает свекровь с такой интонацией, будто услышала бранное слово. — Если хочешь пожаловаться — не старайся. Олег заходил ко мне перед работой и обо всем рассказал.
— Никогда не жаловалась и сейчас не собираюсь. Я звоню по делу.
— Какие у тебя могут быть дела? Сидишь дома, бездельничаешь. Огород запустила, соседи уже шепчутся. Бестолковая! Я Олега предупреждала: не связывайся с детдомовской девицей! Надо выбирать среди лучшего, из чего попало конфетку не сделаешь. Но разве ему втолкуешь?
— Вы правы, человека не переделаешь. Наконец-то я это поняла.
— Голытьба ты несчастная! Раз такого мужчину окрутила, изволь о нем заботиться. Дом забросила, ребенка не кормишь. Катенька в гости приходит, конфетку выпрашивает…
— Кстати, о гостях: я сейчас ее к вам приведу.
— Что значит «приведу»? Да еще «сейчас»!
— Я ухожу от вашего сына и подаю на развод, — чувствую, как в моем голосе пробиваются нотки гордости.
— Развод?! Может, ты еще и на раздел имущества подать решила?! Так знай, мой Олежек…
— Скоро буду.
Кладу трубку и делаю глубокий вдох. Вместе с душевным спокойствием ко мне возвращается уверенность. Я все делаю правильно. Мне от Олега ничего не нужно. Справлюсь сама.
Крик из детской заглушает внутренний голос. Я залетаю в комнату. Катя сидит на полу в одних трусах и обливается слезами. Без того большое платье в ее руках стало в два раза шире. Однажды я заикнулась Олегу, что девочка слишком много ест, и скоро на ней начнет лопаться одежда, но муж обвинил меня в жадности и приказал давать ребенку все, что она попросит. Олег называет дочку красавицей, а я с ужасом представляю, что ей придется пережить, когда она пойдет в школу.
— Успокойся, зайка, — подхожу к Кате и сажусь на пол возле нее. — Обещаю, я починю твое платье. Будет как новое, даже лучше. Пришью еще больше бисера к крылышкам. Хочешь, сделаю к нему волшебную палочку? Блестящую, из новогодней мишуры. А пока надень что-нибудь другое и…
— Ты?! Починишь?! — шмыгая носом и раздувая сопливые пузыри, кричит она. — Как ты его починишь? Ты же безрукая! Вот скажу папе, что это ты порвала мое платье, пусть он тебя отлупит!
Катя на секунду замирает, как будто собирается с мыслями и смачно харкает мне в лицо. Слюна попадает в рассеченную бровь, по инерции я вытираю ее рукавом. Жгучая боль передергивает лицо, на глаза наворачиваются слезы. Горько плакать, когда некому пожалеть.
Я поднимаюсь на ноги. Не глядя, вытаскиваю из шкафа первое попавшееся платье.
— Одевайся, быстро!
Протягиваю его Кате. Впервые я повысила на падчерицу голос, но это не произвело на нее никакого впечатления. Вместо того чтобы взять вешалку с платьем, она встает, скрещивает на груди руки и, глядя мне в глаза, качает головой.
— Ты не можешь на меня кричать.
— Как видишь, могу.
— Папа говорит, что не можешь, потому что ты ублюдок!
От неожиданности я теряю дар речи. Глаза снова наполняются влагой. Минуту спустя поток возмущения все же прорывается через немоту.
— Как тебе не стыдно повторять такие слова?! Да, мои родители погибли. Но твоя мама тоже умерла. Получается, и тебя можно обозвать этим словом?
— Зато я не детдомовская шлюха!
Чувствую, как мои глаза округляются, а брови сами собой ползут вверх. Уголки Катиного рта медленно поднимаются при виде отразившихся на моем лице эмоций. Стереть бы довольную ухмылку вместе с похабными словами с ее физиономии. Раздражение, накопившееся за последние два года, вырывается наружу. Я замахиваюсь и шлепаю падчерицу по щеке. Она покачивается и с грохотом валится на пол. Ладонь покалывает, в ушах, словно сирена, стоит Катин вопль.
Задевая стены и мебель, я выбегаю на улицу. Рот непроизвольно открывается, ловит глоток свежего воздуха. В глазах проясняется. Катин вопль заглушает рык. Опускаю взгляд и вижу возле ноги собачью морду. На фоне черной глянцевой шерсти сверкают белые, покрытые блестящей на солнце слюной, клыки. Пес рычит, передними лапами подгребая землю, но как ни старается, не может растянуть цепь и достать до меня.
— Что, псина, хочешь меня добить? — наклоняюсь к собачьей морде. — Тогда дотянись!
Пес рывком подпрыгивает, зубы клацают возле моего лица. В нос ударяет зловоние из его пасти. С первого дня в этом доме я боялась выходить во двор. Знала, что пес на привязи, но чувствовала его злобный взгляд и опасалась, вдруг ненависть окажется крепче цепи. Не буду испытывать судьбу и сейчас. Выбор, куда бежать, передо мной не стоит. В мире есть только один человек, которому я небезразлична — моя единственная подруга Ира. Я бы не выжила в детдоме без ее поддержки. Пусть это прозвучит жестоко, но детям, никогда не знавшим родительской любви, проще примириться с казенным бытом. Мне же, ребенку из заботливой, любящей семьи, внимание и ласка были нужнее еды и крова.
Мой папа, кардиолог по профессии, сам долгие годы страдал от болезни сердца. В день аварии мы гостили у тетки, маминой сестры. Недавно отцу сделали операцию, он чувствовал себя хорошо. Когда мы возвращались домой, на улице шел дождь. Папа вел машину, мама спала, а я выглядывала с заднего сидения через ее плечо. Мамина голова, наклонившись во сне на бок, закрыла мне обзор, а когда я снова увидела дорогу, в глаза ударил яркий свет. Фары отразились в луже и ослепили меня. Эта вспышка — последнее, что я помню.
Назавтра я услышала, как врач сказал моей тетке, что новое сердце хорошо прижилось, и только оно позволило папе прожить еще четыре часа после аварии. Никто не мог объяснить, что произошло в машине, а мне и не нужны были разъяснения. Я знала главное: родителей больше нет, у меня болит рука, а в мире не осталось ни одного близкого человека, готового меня пожалеть. У тетки три сына, взять четвертого ребенка она не могла, или не хотела, поэтому из больницы меня отправили в детский дом. В первые же сутки из нормального ребенка я превратилась в забитое, перепуганное существо. Белокурые локоны, которые мама каждое утро расчесывала и заплетала в косы, остригли так коротко, что на затылке просвечивалась кожа. Дети в палате встретили не новую девочку, а набор вещей. В итоге, у меня не осталось ничего, что бы напоминало о прошлой, домашней жизни. Но самое унизительное было еще впереди.
В первую ночь старшие девочки разбудили меня и сказали: чтобы стать своей я должна пройти испытание. Каждому ребенку на ужин полагался кусок ветчины. Вместо этого все мы съели пустую гречку, а воспитательницы припрятали ветчину для себя. Меня отправили на кухню, восстанавливать справедливость. На трясущихся ногах я пробралась к холодильнику и застыла на месте. Не припомню, чтобы родители говорили мне о том, что воровать плохо. Наверно это было заложено в генах, специальный код со словом «нельзя». Я попятилась к выходу, край халата зацепился за рукоять сковородки, посуда загремела и повалилась на пол. Следившие за мной девочки разбежались в разные стороны, а я, боясь пошевелиться, застыла на месте.
Дежурная воспитательница, сначала по-хорошему, а затем и по-плохому, старалась выпытать, кто отправил меня воровать. Я сжимала зубы и пригибалась, а воспитательница со свистом размахивала над моей головой сковородкой. Удар оловянным ребром в висок отучил меня уворачиваться. Перед тем, как потерять сознание, я заметила в дверном проеме одну из старших девочек. Это была Ира. В ее расширенных от ужаса глазах стояли слезы, но взгляд был полон уважения.
В себя я пришла в кладовке, полной консервов. Прозрачные банки дразнили меня маринованными помидорами и малосольными огурцами, а холод еще сильнее нагонял аппетит. Оттуда меня выпустили только следующей ночью. В палате я легла на кровать, закуталась в одеяло и сжала челюсти, чтобы стук зубов не разбудил всех вокруг. В животе урчало от голода. Что-то твердое коснулось моего бока. Я повернулась и увидела, что Ира протягивает мне кусок зажаренного на утюге хлеба. Я вгрызлась в сухарь, словно вцепилась зубами в жизнь. Аромат деликатеса перебивал запах дуста от кровати. Я ела хлеб, подставив ладонь, чтобы не потерять ни единой крошки, и сквозь слезы представляла, что ужинаю вместе с родителями. Тогда я поняла: физическая боль — мелочь, по сравнению с моральными испытаниями. Но в темноте я увидела улыбку друга, значит, все образуется, и я не останусь одна.
Воспоминания помогают успокоиться. Расстояние от дома до заводского общежития я преодолеваю за считанные минуты. Знакомый подъезд приветствует надписью на мусоропроводе: «Здесь живет Тоня». Лифт встречает распахнутой дверью. Нажимаю кнопку с цифрой «восемь» и безуспешно пытаюсь закрыть дверь изнутри. Открытый лифт ползет вверх. Отступаю на шаг вглубь. Хорошо хоть работает. На весь коридор разносится песенка Жанны Фриске. Стук в дверь приглушает слой поролона под кожзаменителем. Звонок не работал еще шесть лет назад, когда я переехала к Ире в эту малосемейку.
— Ты уходишь по-английски… — напевая, распахивает дверь Ира. — Динка!
Она разводит руками и тут же роняет их при виде моего лица.
— Кто тебя так разукрасил?!
— Кто, кто, — отодвигаю подругу и захожу внутрь. — Паук в пальто.
— Вот сука! — перекрикивает она голос Фриске. — Говорила я тебе, бросай своего Паукова, пока голова цела. А ты: мой Олежек такой, мой Олежек сякой…
— Ир, выруби шарманку, без нее тошно.
Она, покачивая бедрами в такт мелодии, идет на кухню. Блестящее в лучах весеннего солнца платье обтягивает женственную фигуру. Соблазнительно выгибаясь, Ира наклоняется к розетке. Тройник с искрами выскальзывает из оголенного электрического разъема. Раздается последний вздох холодильника, и в комнате наступает оглушительная тишина.
Смотрю на подругу и думаю, как бы я хотела быть такой же. Пышные темные волосы, золото карих глаз, округлые формы — все выдает в ней женщину, нежную и соблазнительную. Почему Бог не наградил меня округлостями, а вместо этого подарил лишние полметра роста? Кажется, подует ветер и сломает меня пополам. Да еще темно-серые глаза придают бледному лицу болезненную синеву. Как бы я хотела иметь такие же мягкие, кокетливо вьющиеся волосы вместо своих белесых стручков, торчащих прямыми спицами до плеч. Что, если бы загар ложился на мою кожу так же, как золотит ее плечи? Может, тогда жизнь сложилась бы иначе? Нет, Ирина жизнь тоже не бисквитное пирожное, а у моих неудач есть причина куда серьезнее бледной внешности.
— Ир, примешь меня обратно?
Опускаюсь на кряхтящий табурет. Локти упираются в потрескавшийся пластик столешницы. Этот старик-стол служил нам и кухней, и столовой. За ним готовили к празднику, его раскладывали, чтобы усадить гостей, а когда было пора расходиться по домам, сначала убирали посуду и складывали стол обратно, чтобы потом гости спокойно, без страха испачкаться или разбить тарелку, могли выйти из крошечной пародии на кухню.