Очень простые мы - DelicateWind 2 стр.


«Новая луна апреля».



Прошлый день как листва,

Упавшая, увядшая в ночь.

Она умерла навсегда,

Никто не может ей помочь.

Прошлых дней не вернуть,

Не придумали такого науки.

Но мы не ищем неведомый путь,

А сидим, сложа дома руки.

Новая луна апреля

Осветила небосвод.

Но мы ей уже не верим,

Нам она ничего не несет.

Мы мечтали о заре,

О волшебных садах.

Но это все пришло к тебе

Лишь в прозрачных снах.

Мы искали место где

Нету у человека дел.

Это счастье на земле

Никто никогда не имел.



Он теперь просто память о глупых заблуждениях. Всему свое время, тогда, когда во мне впервые открылся свет, он был нужен, он соответствовал моему сознанию-моменту, помогал открывать еще…

Тогда эта песня звучала как гимн против тьмы, против нежелания людей открывать себя настоящему, а теперь она просто – прошлое. Просто напоминание о преходящести бытия…Просто запись. Только запись. Голос смолк, и я остался один на один с равнодушным миром без рвущего сердце нежно-мяукающего голоса. Писать свое бесконечное кино одному? Стало страшно!

Верно, в его песнях много смыслов, они многомерны и каждый раз в них открывается что-то еще. Но - неужели придется искать новых песен, соответствующих моменту жизни. Да и надо ли их? Решимся? Кассетный мальчик, кассетный мальчик, Грустно! А еще и больно! Как тяжко и хочется кричать!!!

Внутренний ребенок – он так раним, и его так легко потерять, в побеге за смыслом, который здесь. Ведь когда ты один, ты острее осознаешь чудовищную мысль, что единственный кто тебя понимает это ОН – далекий кумир и ветер за окном. А они оба рядом и так далеко одновременно, нельзя потрогать, и на самом деле в глубине души ты понимаешь, как обманываешь себя сентиментальностью. Что надо жить как все и не заморачиваться, но ты не можешь жить как все и терзаешь себя.

Выключил. Тишина. Только кулер жужжит, и клавиатура трещит под пальцами. Так на чем я остановился?

В этот день волна взаимных ощущений взмывает вверх, и темное покрывало чуть соскальзывает с бриллианта наших душ. Мы купили диск с фильмом, который так давно хотели посмотреть. «Амели»…

День стремительно пролетает, как брошенная в убыстренную перемотку магнито-лента, и вот вечер обнимает нас теплым дыханием начинающейся осени. Идем по бульвару, пиная ногами разноцветные пряные листья, вдыхаем острые запахи увядания, улыбаемся, разделенные на вселенные образов, а в моей новой черной сумке лежит, на дне, заветный диск с улыбкой Одри! Он ждет своего часа, храня лето и поцелуи. Мы смотрим друг на друга и не смотрим, мысли наши витают отдельно от реальности. Где мы? И теплота осеннего солнца тоже не замечается нами. И люди скользят мимо, машинально отклоняясь от нас.

«Сегодня Мирра с Вадимом не придут. Опять поссорились. И как она его терпит»? Рассеянно теребит футболку Оля. «Да, да, а ну их, побудем немного вдвоем». Рассеянно отвечаю я и делаю глоток из бутылки со Спрайтом в моей руке. Под”ходим к серой громаде дома, как всегда набив едой сумку в соседнем супермаркете и готовим ужин, стараясь преодолеть желание ума раствориться в каком-то абстрактном равнодушном покое.

Концентрируемся, осознаем все, что мы делаем. Иногда получается, иногда нет. Так невероятно сложно очнуться от анабиоза вечного сна. И вот это приносит первые плоды, сознание сужается, и я испытываю спокойную радость от мелькания ее рук рядом, готовящих салат. Улыбаемся. И садимся перед компьютером. Срыываем-м-м пластик обертки, в которой задыхается золотое солнце диска. Освободили. Ярко и смешно сверкает он в свете электро-лампы. Гасим ее! Шорох CD. Диск внутри. А Фильм на экране. Первые кадры почти не задевают наше напряженное, от постоянных попыток концентрации, сознание, но вот что-то происходит. По воздуху пробегает какая-то игривая искра, и напряжение спадает, шумит клен за окном. Мы целуемся и смотрим дальше.

«Знаешь, я всегда смотрю этот фильм, когда мне плохо, и он всегда помогает»! «Правда»? «Да, каждый раз открываешь в нем что-то новое, надо смотреть очень внимательно. Замечать все мелочи. Они важны, не забывай это. Может после первого просмотра не получится, но потом ты заметишь их в фильме». Смотрим на мелочи. Пропускаем сквозь себя, а в душе играет музыка фильма, истинно французская музыка. Такая романтичная. Простая и Сложная. Добрая и Злая. Покрывало, которым мы укрылись, сползает с нас, но мы не замечаем, понемногу начиная видеть смысл кино. Люди шагают внутри кадров, что-то делают и действуют, и мы шагаем вместе с ними, открывая себя. Слепой старик в фильме, с проигрывателем виниловых дисков на трясущихся руках. Он как мир, так же слеп и вращается вокруг себя, в своем выдуманном действии, не замечая настоящего.

Амели встречает этого старика, и он прозревает, прозревает и видит мир реальный. Она всех открывает, всех затормаживает, рвет ткань повседневности, прекращает нелепое вращение. Вот человек. ПРОООССТОО. Ч-е-л-о-в-е-к. Он каждый раз ходит по одной и той же улице, совершает одно и то же. Покупает курицу. Жарит ее. Ест. Смотрит телевизор. Каждый день действие повторяется. Он не может выйти за рамки этого действия. А она Показывает ему, намекает, говорит – ведь ты нужен своей семье, ведь у тебя есть Сын – вспомни о нем! И он вдруг видит и город, и солнце и людей. Себя в витрине Магазина. Он жил внутри слишком долго. И его действие становиться не приевшимся. Когда он добавляет в него иной смысл и видит мелочи. А про старика подробнее - его, хотя он слеп все равно, она хватает за руку и ведет за собой по улицам. Рассказывает о том, что происходит вокруг. Вот это лавка старьевщика, вот этот месье …он уже десять лет продает колбасу…А эта тетушка…Цветочница. Она продает такие красивые розы!

(Щелчок. Кадр с одного зубца перескакивает на другой. Чуть медленней, чем раньше. Секундная тьма. Но вот - пленка жизни в нормальном ритме).

Старик прозрел! Свет. Солнце. Люди. И я тут тоже. МЫ все. Все перестают бегать по укатанным дорожкам житейских дел и находят свое призвание. Амели смеется, и мы смеемся. И с ней сейчас видим мир реальный, покрывало окончательно сползло и наши сердца полны света, яростного света, от которого даже больно. Целуемся и говорим слова любви, ни следа от спокойного равнодушного покоя, что овладел нами днем. Фильм кончается, и мы курим в тишине, мы так любим тишину. Ведь в ней мы слышим себя! Обнимаемся и засыпаем после бурной двухчасовой нежности тел……

«Я люблю тебя…Я тебя»! В наши глаза заглядывает свет звезд……

Но все, на сегодня хватит. Уже два часа ночи, а завтра на работу. Ставлю «Hooverphonic» и ложусь в постель, слушаю спокойный голос певицы. Мне тоже спокойно. Ощущаю запах ее волос на одеяле, кажется жасмин, и в центре груди становиться тепло. Засыпаю с ее именем на губах. Кадр.

Снова пишу. Об ином дне? Да! Мы встаем и делаем завтрак и, расположившись на том же полу, жадно поглощаем макароны с сосисками, обильно политыми дешевым майонезом. «Слушай, там еще остался вчерашний салат»? Лениво пережевывая макаронину и заглядывая ко мне в глаза, спрашивает Оля. «Да, щас принесу». Открывая старенький, еще советский дребезжун-холодильник, украшенный наклейками а-ля фильмы ужасов, Годзилла в обнимку с Фредди Меркьюри, (правда, странное сочетание?), - я беру прозрачную миску с салатом и иду назад, по дороге поскальзываясь в лужице, оставленной кошкой, никак не желающей ходить по своим делам куда следует. «Блин, чтоб она сдохла», взрываюсь я, еле поймав взлетевшую под потолок салатницу.

Уже немного взвинченный, сажусь рядом с Олей, и молча накладываю салат ей на тарелку. Уничтожив салат, мы закуриваем и смотрим на грязные тарелки, которые надо отнести на кухню. «Лаки, я помою», угадывает мое желание Оля и уходит на кухню, на прощание многозначительно подмигнув и указав взглядом на постель. Я опять раздеваюсь и растекаюсь усталым телом по смятым простыням, вслушиваясь в журчание крана на кухне. Но вот он умолкает и скрипит дверь в ванной. Квартира наполняется смутным гулом, и чуть еле слышным свистом, это набирается ванная. Я слушаю эти звуки, пытаясь представить то, что сейчас делает Оля и улыбаюсь…

За окном шумит листва деревьев, глаза мои отмечают первые желтые пятна в ровном изумрудном цвете листьев, и я думаю над этим. Серые облака на небе раздвигаются, и в комнату входит солнце. Оно представлено в виде нескольких потоков света, и в этих потоках я вижу порхание мельчайших пылинок. Они медленно плавают там, сверкая и поворачиваясь вокруг оси и некоторые похожи на крохотных уточек. Вот одна проплывает мимо моего носа, вот другая.

За окном шумит листва деревьев, глаза мои отмечают первые желтые пятна в ровном изумрудном цвете листьев, и я думаю над этим. Серые облака на небе раздвигаются, и в комнату входит солнце. Оно представлено в виде нескольких потоков света, и в этих потоках я вижу порхание мельчайших пылинок. Они медленно плавают там, сверкая и поворачиваясь вокруг оси и некоторые похожи на крохотных уточек. Вот одна проплывает мимо моего носа, вот другая.

Порыв ветра залетает в комнату, и они быстро мечутся, но вскоре опять успокаиваются. Мне как-то неспокойно, и я закуриваю, мешая дым с пылинками!

Тело расслабляется, сигарета шипит в черной мокрой пепельнице и в комнату входит Оля. Она закутана в старую простыню с желтыми пятнами, сквозь которую просвечивает ее смуглое тело, и я смотрю, как быстро набухают кружочки сосков под белой тканью. «ЛАКИ, ты здесь что делал»? «Мечтал-л. Смотрел-л-л на Солнце». «А, дай покурить».

Она ложится рядом и прижимается ко мне. Курит. Молча. Тушит и прижимается еще сильнее, от чего мне становиться трудно дышать. «Закрой жалюзи, мне солнце в глаза светит», шепчет она хрипло, и я опускаю их. Комнату окутывает интимный полумрак, от лучей, пробивающихся сквозь красные створки, и мы начинаем двигаться в убыстренном темпе, в жажде как можно быстрее получить вожделенное удовольствие. Взрыв света, луч солнца пробился сквозь заслонки и упал на хрустальный стакан, грязный от недопитого кофе. Мы утомленно дышим и смотрим друг на друга. Я думаю о ночи, волшебной ночи, столь отличающейся от дня. Тогда не было яростной страсти, а была нежность. Страстное удовольствие изменило цвет наших лиц, сделало его каким-то желтоватым, а глаза потеряли блеск, в глубине зрачков появилось что-то мертвое и мутное. А ночью они сияли как звезды.

«Подними жалюзи, что-то мне темно», требовательно и громко просит Оля и комната. Вуаля! Наполняется платиновым светом. Некоторое время мы плаваем, нежимся и жмуримся в этом теплом, сияющем океане. Мурлычем. Ластимся друг к другу. Я щекочу ее пяточки, от чего она еле слышно стонет, и глаза ее становятся совсем большими. Потом сбрасывает с себя покрывало и игриво водит пальцем по груди пытаясь утихомирить учащенное дыхание. Прошло минут пять…

Мы смотрим на листья, и я говорю: «Ты видишь вон те желтые кусочки на дереве». «Да». «Так странно думать, что все превратится в эти желтые кусочки, все увянет. А потом превратится в черные кусочки, которые рассыпятся в прах. И вот еще этот зеленый лист, вон тот, который сверкает, пылает, в луче солнца, тоже станет черным кусочком, упадет на землю, и, полетав чуть-чуть, опустится на автостраду, где по нему проедет автомобиль и он исчезнет». «Да, и машина превратится в прах и все. Все. И МЫ». «Мне от этого грустно», шепчу я и глажу ее волосы, еще мокрые после ванной. Мы долго лежим и слушаем, как бьются наши сердца, все тише и тише и вот совсем нет. Вдалеке за горизонтом сверкает молния и гремит гром, наверное, будет дождь. Я слышу тихое посапывание, она заснула - пока я мечтал.

Потом мы гуляем под дождем и ловим приятное ощущение от прикосновения прохладных острых капель к разгоряченной, розовой, с маленькими пупырышками, коже. Вот мы опять вблизи фонтана. На скамейке сидит наш старый друг Макс в позе ленивого кота. И мы подходим к нему. «О, мои лапушечки пришли», вскакивает и обнимает нас Макс, губы его отыгрывают дежурную улыбку старого опытного продавца. «У, ты мой котеночек-пампусеночек. Ну как вы. Там. Чих-пых»? «Макс, ну че так пошло», скривившись, пожимаю я его руку, холодную и липкую. «Ты как всегда в своем репертуаре». «Ну, что мы сегодня делаем»? Смеется Оля, небрежно целуя меня, и вопросительно смотрит на Макса. «Ну, щас должен Вадим подойти. Блин совсем меня достал. Все время на работе косячит, сколько его жизни учить? Сколько раз ему объяснял, как с кассой работать. Все не догоняет, а про Мирру вообще молчу. Опять при мне звонил ей и интересовался, с кем она успела перепихнуться за то время, что он на работе. Придурок»! В глазах Макса загорается жесткий огонек. Но вот он опять переводит разговор на другую тему. "Оп-ля", и из его пятнистого рюкзачка выпрыгивает бутылка сидра.

«Опять этот алкоголь, ну, сколько можно», притворно вздыхаю я. «Ну, Лакс. Мы же чуть-чуть», сжимает мою руку Оля, и…Между нами пробегает поток экстаза. Я провожу рукой по ее щеке, и она вздрагивает от наслаждения. «Я люблю тебя», шепчем-думаем мы. «ЛАКС, ты ошибаешься, алкоголь не может подавить наше сердце. Ничего не может украсть его у нас. К тому же Мы иногда, чуть-чуть». «Ну-ну, да», не совсем уверенно говорю я, смотря на бутылку дешевого пойла, и размышляя, что дальше. «Вы там о чем»? Живо интересуется Макс. «Да, так».

Приходит Вадим и первый хватает бутыль. «Во, во, во, вот это тема», делая глоток, ржет он, зрачки его бессмысленно вращаются от небольшой дозы анаши незадолго, и мне становится противно. «Вадим как там у тебя с Миррой», медленно раскачиваясь взад и вперед на краешке скамейки, говорит Оля. «Да ну эту дуру, с целым городом уже успела пообжаться. Пошла она в жопу. А, у вас еще курить есть»?

«Блин, ну он и дурак, она же его любит», шепчу я Максу рядом, но тот только отмахивается, разливая сидр по стаканчикам. Тема Любви Вадима и Миры его не интересовала - да и вся любовь там крутилась вокруг аппетитной задницы девушки, необычно редкой прелестной формы, на которую она уже успела водрузить татушку в виде ржачного смайла.

( Мини-перемотка. Десять минут спустя). PLAY!


Мы уже выпили по несколько раз и нам становится весело. Вадим мутно улыбается и возбужденно размахивает руками, пытаясь рассказать какой-то пошлый анекдот, при этом бережно обнимая пустую бутыль из-под сидра.

«Ну, пии-ходит поручик Ржевский к врачу и говорит..у меня член стерся... Почему? Спрашивает врач...А я кобылу трахал». Вадим смотрит на нас и Макс, усмехнувшись, говорит. «Н-н-да». «А смеяться после слова лопата», добавляет Оля, жадно облизывая мою щеку. Наклонившись к уху, она громко шепчет, «Мася, я тебя хочу! Может, уйдем»? «Нет, я еще хочу посидеть», отвечаю я, затягиваясь «Винстоном». Так приятно после алкоголя курить, сигарета особенно хорошо идет, и табак великолепно чувствуется. Макс, увидав парочку девушек в розовом на соседней скамейке, произносит: «Я щас», и, уходит. Вадим, ерзая на скамейке, сплевывает и протягивает руку за очередной сигаретой…

Мне становится безумно хорошо, тело заполняет волна тупого идиотского расслабления, и я вслушиваюсь в изменяющиеся под воздействием алкоголя ощущения сердца. Я так люблю сейчас всех! Очень сильно люблююю! В центре груди жжет, а окружающие люди кажутся достойными внимания. Все мы пьем, чтобы стать такими придурками, то есть самими собой, чтобы перестать воображать себя важными. Звуки города превращаются в какой-то глухой шум, в треск, затем в грохот, вот кладбищенская тишина - я придвигаюсь к Оле и выдаю такую фразу: «знаешь, все равно алкоголь искажает. Не знаю, правда, как». «Ну и что, мы все равно не алкоголики. Вроде… Лучше поцелуй меня», и я впиваюсь в ее губы, тела наши в этот момент пронзает слабым разрядом электрического тока.

Нестерпимо хочется секса. Но через миг новая волна алкоголя стирает это желание и нам просто хорошо. Как-то неестественно хорошо. «Слушай, это на нас дурно влияет…Нам же и так хорошо, объединять свет наших душ. И так всему радуемся? Зачем нам пить».

«Ну, просто, весело тоже». Отвечает Оля, постукивая туфлей в такт непонятной невидимой песни, глаза ее пока сверкают, но вот чуть тухнут. «Да, может и так». Мы смотрим на улыбающегося Вадима рядом, вот возвращается Макс. «Ну что, закадрил»? Развалившись на коленях Оли, спрашиваю я, чуть позевывая. «Ну да, одна мне телефон дала, завтра трахну». Мы молчим и смотрим на фонтан, сверкающий в вечерних лучах солнца. Они кривые и напоминают раскаленные прутья, на глазах рассыпающиеся и превращающиеся в ничто. Этот, в некотором смысле, расплавленный золотой металл падает на водяные столбы, колонны, арки, но…Шипения не слышно! Фонтан продолжает свою обычную работу, улыбаясь робким попыткам уменьшающихся с каждой минутой золотых прутьев приукрасить его сотней красок. Ему и так хорошо!

Солнце уже почти скрылось за громадным плесневелым зданием театра. Еще доля секунды! Еще! И, вот, оно исчезло.

Мы сидим в сумерках, сидр кончился и пора домой. К нам подходит какой-то пьяный. «Э-ээ-у, ребятишки. Монеты не будет», шепелявит он, улыбается, и до нас доносится омерзительная вонь из его давно не знающего зубной пасты рта. Бомж едва держится на ногах и продолжает держать руку протянутой. «Нет..нет..У нас самих нету», отвечает за всех Оля, с отвращением отворачиваясь и целуя меня. Ее поцелуй пахнет яблоками от сидра и какой-то вроде как апельсиновой жвачкой.

Я слизываю капельки влаги с ее губ, и Мы встаем. «Ну, пока, мы домой». «Созвонимся», кричит Макс нам вслед, быстро набирая номер на своем мобильнике, глаза его принимают стальной цвет. Я иду рядом с ней и слушаю, как быстро колотится сердце, мысли мои устали, тело тоже. Уже не весело. «Ты любишь меня»? Спрашивает Оля, когда мы останавливаемся на светофоре. Красный полутон, дрожание желтого, замирает. Я должен дать ответ. «Да, да», и я обнимаю ее. Ощущая в сердце какую-то странную любовь к ней, она будто окрашена тем же неопределенным желтым. Не имеющим четкого ответа. Но вот загорается зеленый, мы переходим улицу и я понимаю, что, в самом деле, люблю ее. Просто алкоголь сначала возвышает любовь к ней, а потом притупляет.

Назад Дальше