— Ну, давай же! — повторил он, думая: «Только не это, только не сейчас!»
— Нужно вернуться, — зашипел сверху Филипп. — Я забыл свой ноутбук.
— К черту его… прыгай!
— Нет, нет, — затряс головой Филипп, не оставляя сомнений, что готов скорее рискнуть своей башкой, чем расстаться с ноутбуком.
— Они могут быть уже в квартире…
— Нет, я быстро… — лицо Филиппа растворилось во мраке комнаты.
Орест напряженно замер под окном, ожидая в любой момент услышать либо сухие хлопки пистолетных выстрелов, либо грохот падения какого-нибудь предмета, опрокинутого неуклюжим Филиппом. И больше удивился, чем испытал облегчение, когда в оконном проеме опять возникло его лицо.
Спустя три часа они тряслись в кабине микроавтобуса, находясь более чем в ста километрах от Львова и удаляясь все дальше и дальше на восток.
Еще через час, когда окончательно рассвело, Орест набрал на мобильном номер Оксаны, но, услышав первый гудок, нажал кнопку отбоя. И что же он думал сказать? Все так, он едет — неизвестно насколько и неизвестно куда; всего лишь сработала глупая атавистическая привычка, не успевшая окончательно умереть после развода. Что он мог сказать женщине, уже восемь месяцев живущей собственной жизнью, которая больше никак не связана с ним?
Собравшись отправить телефон на место, Орест, однако, задержался и с минуту рассматривал свою «Nokia», затем повернулся к Филиппу:
— Они ведь наверняка звонили, чтобы получить обратный сигнал, а потом собрали всю информацию о твоих контактах. Иначе как сумели бы так быстро нас вычислить?
Примерно в километре от места, где были произнесены эти слова, мобильник Филиппа вылетел в кювет через опущенное стекло, а после недолгих раздумий и «Nokia» Ореста — прощай, подружка, тут наши пути расходятся.
Когда он поднимал стекло, Филипп ухватил его за руку и крепко сжал, в глазах набухли слезы.
— Прости, что втравил тебя в это…
В момент, когда острие лопаты впервые касается твердой поверхности крышки гроба, Орест настолько обессилен, что отказывается от заслуженной сигареты. Садится прямо на сырую землю и закрывает глаза, чувствуя, как холодный сырой ветер обдувает его горящие, стертые в кровь ладони, принося небольшое облегчение, уменьшая боль. А всего в полуметре под ним — старый приятель, в недалеком прошлом лучший друг, на чьей руке сейчас надето кое-что, ради чего Орест тут.
Он вдруг открывает глаза и удивленно озирается по сторонам, остро ощущая мягкие прикосновения окружающей темноты к своему рассудку и промозглой сырости к остывающему в покое телу, озирается так, словно не понимает, как мог очутиться в таком месте. На несколько мгновений им овладевает сложная смесь чувств — недоумение, паника, ужас, боль потери, негодование… Неужели он действительно это делает?! Орест начинает подниматься на ноги… Но вновь опускается на землю и на его лицо постепенно возвращается прежнее выражение, которое здесь никому не дано увидеть. На нем опять проступают усталость и смиренная решимость довести начатое до конца. Да, он это делает и, черт возьми, сделает!
Ему кажется — теперь кажется, — это далеко не самая высокая цена, которую некоторым доводится платить за чужие ошибки. Просто так устроен мир, где справедливость — не более чем жребий, брошенный рукою случая, просто числа сожрали еще одну доверчивую душу…
Поздним вечером следующего дня Орест впервые за двадцать восемь лет своей жизни оказался за пределами Украины. Они добрались до Луганска — автостопом, сменив три машины, поскольку все еще опасались возможного преследования, — а затем обычным автобусом до поселка Миловое, где пересечь границу с Россией можно было так же незаметно и беспрепятственно, как перейти с одной стороны улицы на другую. Собственно, так и произошло.
— Все, что остается, это двигаться в направлении, где делать нам абсолютно нечего, а потом на какое-то время затихнуть, — сказал Орест, когда они проехали начальный отрезок пути. Как-то само собой лидерство и принятие окончательных решений в их тандеме досталось именно ему. Не в том дело, что Филипп являлся виновником их бед, — так было всегда между ними, прошлое словно просочилось в настоящее. Филипп же никогда не бунтовал против такого расклада — ни тогда, ни сейчас.
— Теперь нас вычислить практически невозможно. Во всяком случае, на первых порах. Можем двинуть… как насчет Урала?
Филипп пожал плечами, затем кивнул, соглашаясь.
— А потом что?
— Не знаю, что потом, — Орест не видел смысла в утешительных иллюзиях, равно как и в строительстве далеко идущих планов. — До «потом» еще следует дожить.
Эти слова стали для них пророческими. Ну, как минимум наполовину.
Однако когда они пересекли границу, от внимания Ореста не скрылось, что депрессия Филиппа только усилилась.
Они провели целый день в Воронеже, затем проехали Липецк, сделали крюк в сторону Рязани и вновь повернули на северо-восток. К шестому дню путешествия они оказались в Перми. Сняли в небольшой частной гостинице двухместный номер, рассчитывая отдохнуть несколько дней, а заодно решить, что делать дальше; бесконечная езда обостряла чувство преследования, не слишком располагавшее к составлению планов, от которых зависела их жизнь.
Филипп первым делом обзавелся карточкой одного из местных интернет-провайдеров и подключил к телефонной сети свой ноутбук. Как только пальцы Филиппа коснулись клавиатуры, занявшись привычным делом, Орест впервые за все эти дни заметил промелькнувшую на его лице улыбку.
Приняв душ, он сразу отправился спать, а утром, открыв глаза, увидел Филиппа, по-прежнему сидящего за столом перед своим ноутбуком. Заметив, что он уже проснулся, Филипп сказал:
— Нам нужно поговорить. Я кое-что сделал.
По красным белкам его глаз Орест сразу понял, каким образом тот провел ночь.
— Ты им не нужен без меня, поэтому через какое-то время сможешь вернуться назад, — продолжил Филипп, когда утренний душ и чашка кофе окончательно привели Ореста в бодрствующее состояние. — Что касается меня… — он усмехнулся лишь одними губами. — Похоже, мне придется начать новую жизнь. Где-то, как-то…
— Значит, дальше хочешь плыть один?
— Да, — ответил Филипп с несвойственной ему твердостью. — Я долго думал. Достаточно, что я и так впутал тебя в эту историю. И еще неизвестно, чем она окончится. Не хочу, чтобы ты дальше оставался со мной.
Он вдруг засуетился, взял со стола небольшой клочок бумаги и протянул Оресту.
— Я открыл для тебя электронный счет в системе E-gold. Вот, возьми, тут логин и пароль. Что с этим делать, решишь сам.
Орест машинально взял протянутый клочок бумаги.
— Считай это компенсацией за… — Филипп внезапно смутился, вспыхнул, будто вся кровь устремилась к его лицу. — Прости. Это подарок. На прощание.
Остается лишь смахнуть крупные комья земли с крышки гроба. Может, это безумие, но Орест не хочет, чтобы земля попала внутрь, когда он ее откроет, чтобы вновь увидеть Филиппа и снять часы с его холодной и давно неживой руки.
«Она все равно попадет туда», — думает он, сгребая землю кровоточащими ладонями, и вспоминает Филиппа, протягивающего клочок бумаги.
...подарок… на прощание…
Это последнее четкое воспоминание о Филиппе, когда тот был еще жив, Остальное размыто и запутано, словно его память — перетасованная колода карт, И так вплоть до момента, пока он не очнулся в больнице этого городка со странным названием Сутемь.
Вот они едут в стареньком «Форде-Фиеста» к последнему пункту своего совместного путешествия, где их пути разойдутся. Вероятно, навсегда. Они пьют водку и негромко разговаривают, устроившись на заднем сидении. В салоне звучит какая-то музыка из радиоприемника, то и дело теряющего устойчивый сигнал. Водитель постоянно теребит ручку настройки, беззлобно ворча в пышные рыжие усы; ему немногим за пятьдесят, он только что выдал замуж старшую дочь и теперь возвращается к себе домой в Тюмень.
Филипп как всегда легко пьянеет и вскоре уже едва ворочает языком.
— Там… у тебя… — его взгляд пытается сосредоточиться на левом ухе Ореста. — Шесть… шестьсот штук вечнозеленых… — и вырубается, уронив голову на грудь.
Орест допивает водку прямо из горлышка бутылки и думает о маленьком клочке бумаги во внутреннем кармане своей куртки, о том, как все может быть относительно в этой жизни, о том, что самый обычный листок, вырванный из старого блокнота, с логином и паролем может стоить больше, чем слиток золота, всего лишь клочок бумаги, такой ненадежный, слишком ненадежный…
Тут его мысли переключаются в совершенно другом направлении. Орест думает о Крысожоре. Уже в который раз за эти дни. Приходил или нет? Но не может вспомнить. Сознание уже начинает туманиться от выпивки, но он откупоривает вторую бутылку, глядит в окно, видит небольшой торговый центр, расположенный у кемпинга для водителей-дальнобойщиков. Скорее, павильон, но на фоне пары приземистых зданий и стоянки с несколькими рефрижераторами, он выглядит почти фешенебельно. Просит водителя остановиться; тот не возражает, тем более ему срочно захотелось отлить (он всю дорогу пьет минералку — похоже, свадьба удалась и у него похмелье). Спящий Филипп остается один в салоне «Фиесты».
Тут его мысли переключаются в совершенно другом направлении. Орест думает о Крысожоре. Уже в который раз за эти дни. Приходил или нет? Но не может вспомнить. Сознание уже начинает туманиться от выпивки, но он откупоривает вторую бутылку, глядит в окно, видит небольшой торговый центр, расположенный у кемпинга для водителей-дальнобойщиков. Скорее, павильон, но на фоне пары приземистых зданий и стоянки с несколькими рефрижераторами, он выглядит почти фешенебельно. Просит водителя остановиться; тот не возражает, тем более ему срочно захотелось отлить (он всю дорогу пьет минералку — похоже, свадьба удалась и у него похмелье). Спящий Филипп остается один в салоне «Фиесты».
Орест пока и сам не знает, что ему нужно, переходит из одного отдела в другой. Но как только видит это, сразу понимает — нашел. Да, это оно. Часы, ему нужны часы. Но не для той цели, с какой обычно покупают такие вещи — его «Tissot» как всегда на левой руке и работают исправно. Орест выбирает первые приглянувшиеся, расплачивается и возвращается к машине, где его уже дожидается водитель в компании безмятежно дрыхнущего Филиппа.
Они вновь на трассе, Машину трясет, но не сильно, поэтому Орест снимает заднюю крышку новеньких «Casio» и начинает аккуратно выводить острием булавки на ее обратной стороне логин и пароль доступа к счету, записанные на клочке бумаги, лежащем у него на колене. Благо, торопиться некуда, и Орест действует очень осторожно, понимая, что возможности исправить ошибку или небрежную линию у него не будет. Временами он останавливается, чтобы переждать неровный участок дороги. В паузах замечает, что водитель прикладывается уже к бутылке не с минеральной водой, а с пивом, похоже, купленным в том же павильоне; в промежутке между передними сидениями замечает еще одну бутылку, уже пустую. Это его немного тревожит, но лишь мельком — он слишком занят своей идеей с часами (он даже решает не прикасаться к початой бутылке водки до тех пор, пока не закончит): он сохранит информацию в более надежном месте, нежели клочок бумаги, наденет часы на руку, а свои старые «Tissot», доставшиеся от отца сразу по окончании института, он отдаст Филиппу — как прощальный подарок. И, как бы Орест к ним ни прикипел за эти годы, ему кажется, идея, черт возьми, совсем недурна!
Наконец работа закончена, крышка часов защелкнута на свое законное место, и Орест снова глядит вперед поверх переднего сидения рядом с водителем. Тот что-то нескладно подпевает, пытаясь попасть в тон песне из радиоприемника. Дорога почти пустынна и просматривается далеко, по обеим сторонам высокие стены хвойного леса, такого непривычного глазу Ореста. Он улавливает негромкое позвякивание, перегибается и смотрит вниз — на переднем сидении еще две пустые пивные бутылки. Это уже серьезно. Он решает, пора намекнуть водителю, что если бы самоубийство входило в их с Филиппом планы, они наверняка выбрали бы другой способ. Орест уже открывает рот, чтобы сказать это, но…
…видит, как впереди на дорогу выскакивает какое-то животное, возможно, молодой олень, и едущая по встречной полосе машина, пытаясь уйти от столкновения, виляет и теперь несется прямо на них. Однако расстояние еще достаточно велико, чтобы успеть… Орест видит стремительно приближающуюся решетку радиатора и, все еще сжимая в руке часы с секретной надписью на обратной стороне крышки, кричит водителю, чтобы тот взял вправо. Наконец, тот реагирует. Но медленно, слишком медленно…
Слишком много пива… — успевает подумать Орест за мгновение до удара. Последнее, что он видит, это указательный щит:
СУТЕМИ — 13 км.
В себя он приходит только в больнице. Спрашивает, где он и что произошло. Узнает, что доставлен в больницу того самого городка со странным названием, которое успел прочесть на указательном дорожном щите, что произошла авария и его привезли на «скорой». Еще узнает, что Филипп и водитель погибли — машину развернуло под удар именно их стороной. Нет сомнений, что это счастливое обстоятельство позволило Оресту не только остаться в живых, но и отделаться лишь незначительными травмами и сотрясением мозга средней тяжести. Он кивает, что-то спрашивает, ему что-то отвечают. Затем является некто в форме, смутно знакомой, но все равно странно непривычной, задает несколько формальных вопросов об аварии — тут все просто, если кто и должен серьезно объясняться, это водитель врезавшейся машины, но он тоже погиб. Когда казенный человек удаляется, Ореста вновь осматривает врач, говорит, что ему очень повезло (эту фразу он слышит уже не впервые и еще услышит дюжину раз в течение каждого дня, который проведет в больнице). Наконец Орест остается в относительном одиночестве (он делит больничную палату еще с тремя мужчинами), долго смотрит в белый растрескавшийся потолок, очень высокий и чем-то напоминающий ему экран старого маленького кинотеатра «Коперник», в который он любил бегать в родном Львове еще мальчишкой, в этот невероятно далекий и почти волшебный потолок. И тогда до него начинает по-настоящему доходить случившееся.
Несмотря на обезболивающие и седативные препараты, Орест не может уснуть большую часть ночи, думает о Филиппе, погибшем счастливой смертью во сне, о водителе, погибшем менее счастливо, о парне, вылетевшем на встречную полосу, о бывшей жене, которую не видел уже несколько месяцев, о людях, идущих по их следу… много о чем.
И лишь когда трудный сон начинает брать верх над будоражащим потоком мыслей, он вспоминает о часах.
Да, все так и было. Орест вытаскивает из пачки сигарету, чтобы немного передохнуть перед тем, как вскрыть гроб. Закуривает и тут же понимает, что усвоил еще один урок гробокопателя: нельзя открыть крышку гроба, стоя на ней. В обычной ситуации он бы наверняка предусмотрел это заранее, но сейчас отбрасывает сигарету и вновь берется за лопату, чтобы расширить небольшой свободный участок, стоя на котором мог бы вогнать монтировку под крышку гроба. Сначала думает расширить место сбоку, но затем решает сделать это с торца, в ногах. Почему-то такой выбор Оресту больше по душе (возможно, потому, что ему в таком случае не придется оказаться слишком близко к голове Филиппа, когда… ну, в этом все и дело, дружище).
Он переносит фонарь, закрепляет у края ямы так, чтобы его свет достигал дна, спрыгивает вниз, поддевает узким концом монтировки крышку и… замирает. Потому что слышит какие-то звуки, и они долетают определенно не издалека. Орест снова вслушивается, пытаясь выделить их из монотонного фона дождливой ветреной ночи, и — снова слышит… Нет сомнений, это те же самые звуки. И это плохие звуки, потому что оттуда, откуда они идут, никаких звуков доноситься не может. Абсолютно никаких. И все же… Орест нагибается еще ниже и прикладывает ухо к крышке гроба, ощущая кожей мокрую поверхность грубой лакированной доски.
Все верно, они идут изнутри. То усиливаясь, то становясь еле слышными, то затихая совсем, то вновь появляясь… Они похожи на шорох высохших листьев, потревоженных кем-то в сумраке ночной улицы, на негромкое царапанье огромных паучьих лап о…
Орест разгибает затекшую спину и задумчиво смотрит на монтировку в своей руке, Несколько минут он так и стоит в яме, совершенно неподвижно. Он слышит еще кое-что. Вкрадчивый шепот чисел, отчетливо, каждое их слово, возможно, так же, как в свое время их слышал Филипп. И, в конце концов, этот шепот пересиливает те звуки, что доносятся из гроба его мертвого друга, заставляя не думать.
…там что-то есть… оно шевелится царапая крышку изнутри… возможно даже сам Филипп пытаясь выбраться наружу… мертвый Филипп…
а просто вогнать узкий конец монтировки между половинками гроба и докончить начатое.
Крышка поддается внезапно легко…
Часы Орест увидел на похоронах Филиппа через два дня. Похоже, когда из разбитой машины вытаскивали их вещи, кто-то логично заключил, что «Casio», выпавшие из его рук, принадлежат именно Филиппу — тот часов на руке не носил; у Ореста и водителя свои оказались на обычном месте. А затем кто-то решил, что для лежащего в гробу покойника хронометр (да еще с подсветкой) вещь совершенно незаменимая.
Пусть так, но их хотя бы не украли, а неприметный клочок бумаги пустился в долгое плаванье вдоль бескрайних берегов Леты: вряд ли б кому-то пришло в голову принять его за что-то ценное, например, за информацию стоимостью в шестьсот тысяч долларов. Ноутбук Филиппа надежно хранил все секреты своего хозяина за семью печатями паролей, а тот, скорее всего, держал их в собственной памяти.
И вот теперь Орест увидел часы.
Кроме него и священника со всеми симптомами похмелья, в маленькой церкви при Старом кладбище (где, исключая сутемьскую знать, давно уже не хоронили — это был его последний подарок Филиппу), присутствовал юный служка, явно безразличный к происходящему, и два представителя местных властей. Именно их присутствие и удержало Ореста от импульсивного порыва снять часы с руки Филиппа. Он мог бы выдумать какую-то байку, но… Достаточно и того, что выдавал себя за кузена покойника, не имея тому никаких доказательств. Также довелось убеждать, что он является единственным близким родственником Филиппа, поэтому вправе решать вопрос о месте захоронения. Второе довелось подтвердить уже документально — парочкой бумаг, заверенных портретами мертвых президентов.