Михаил Гиголашвили Толмач
Часть первая Зима
Браток
Дорогой друг, спасибо за новогодние поздравления – и тебе всего хорошего в наступающем. А особенно здоровья: оно в нашем, опять (в очередной раз) переходном возрасте очень нужно. Я вот тут глупую болезнь подцепил, даже неловко сказать – шум в ушах. Постоянно где-то в голове такой звук, будто раковины к ушам с двух сторон приложены. Или динамик фонит. Или неон жужжит. На шум реки тоже похоже. В общем, мерзость.
Доктор Ухогорлонос уверяет, что весь этот звон от сужения сосудов: мол, ушной нерв ущемлен, поэтому слышно все время, как кровь бежит. Открыл свою ученую книжку и вычитал: «Шум в ушах принято называть тиннитус, от латинского “tinnio” – звенеть. Это могут быть различные звуки, в виде жужжания, звона, шипения, свиста, пульсации, шелеста и др. Установлено, что семнадцать процентов всего населения земного шара страдает этим недугом, который чаще всего появляется у людей старше сорока лет…»
Это, конечно, приятно, что не ты один мучаешься, но когда об этой радости постоянно помнить надо, то это уже слишком, согласись. И никто из лекарей, как всегда, ничего не знает и знать не желает. А бедный больной слышит вечный звон (и даже, в отличие от других, знает, где он), но ничего предпринять не может, ибо что конкретно звенит – науке неизвестно. Вот тебе и царь природы! Да мы рабы каждой своей косточки, нервишки, тромба, капилляра…
Одни доброхоты говорят: звон – от давления. Другие утверждают – от электрических волн. Третьи уверены, что весь сыр-бор из-за артрита. Кто-то советует вливания делать. Кто-то, наоборот, велит кровь разжижать: не оттого, мол, шум, что нерв скукожен, а потому, что кровь с годами от всяких бляшек-мушек густеет и на стенки сосудов сильнее давит. Поэтому пей по двадцать стаканов воды в день, чтобы кровь, как пиво в рюмочной, стала – пожиже и послабее. Какой-то кореец даже молотыми соловьиными хвостами лечить пытался, да так завяз, что теперь сам все время какие-то трели и рулады слышит. Кому-то даже, по слухам, легкую трепанацию делали (посмотреть, где именно шум гнездится). И ничего не увидели – пусто. Как душу не схватить, так и шума этого не поймать. Душа хоть вес имеет (10##–35### грамма), а это что-то совсем уж эфемерное – так, пшик какой-то гадкий.
Логически помыслив, можно и без лекарей докумекать: раз сосуды сужены, то их расширять надо. А способ, сам знаешь, есть. Веками проверенный, народный, на все случаи жизни, против всех бед, болезней, невзгод и самых безнадежных обстоятельств. Бывшие советские люди (бывсовлюди) широко им пользуются. И правда: как выпью – так шелест в башке слабеет. А может, это звон бокалов, радостное бульканье и шелест болтовни его заглушают?.. Не знаю, что и делать. Не пить – шумит безбожно, пить – на второй день тибетские трубы в затылке наяривают. В общем, как всегда: соломоново решение приходит на ум Валаамовой ослице, когда ее уже на бойню волокут.
Кстати, об ослах и других парнокопытных. Сейчас тут, в Германии, немцы затеяли коров тысячами убивать, потому что у двадцати коров обнаружилось какое-то новое говяжье бешенство, Rinderwahnsinn (бычий шиз, телячий психоз, коровий маразм, как кому нравится). И эти больные коровы могут других, здоровых, заразить. А люди, ядовитой говядины наевшись, через десять лет тоже могут ошизеть. И давай теперь из-за этого панику бить. Наших людей такими глупостями не запугаешь – мало ли что там через десять лет будет!.. А тут у всех многонько на черный день и светлую пенсию припасено, обидно на старости лет слюни от коровьей паранойи пускать, лучше в теплом море плескаться и безалкогольные коктейли попивать.
Дело о говяжьей чуме в правительстве решается. Одни резкие депутаты предлагают вообще всех коров перерезать и сжечь – так, мол, дешевле, больных сожжем, а новых из чистых стран завезем. А особо рьяные уже к овцам присматриваться начали: дескать, в Баварии два барана как-то подозрительно по лугу скакали – не больны ли тоже чем-нибудь вроде овечьего маразма?.. Немцы же – радикалы: если что задумали – так на всю катушку до упора прут.
Оппозиция возражает: новые коровы тоже заболеть могут – так что, их тоже резать?.. Так и будем палачествовать?.. И не лучше ли вообще этих убитых коров не сжигать, а из гуманитарных соображений в третий мир отправлять, там половина населения и так не в себе, и куда лучше когда-нибудь от бычьего склероза умереть, чем сейчас от голода окочуриться. Резонно.
А больше всех панику проклятое телевидение сеет: мол, в Англии якобы уже восемьдесят человек рехнулось – а что удивительного, если они сырые бифштексы едят и кровью запивают, как вампиры? А во Франции, мол, даже и до ста человек больны. А мало ли что те лягушатники ели-пили? Нажрались мокриц и слизней, вот и лезут на стенку. Как будто цивилизованная нация, а едят всё, что ползает, вроде китайцев. Так у тех вынудиловка, а у французов какая нужда всякую гадость обсасывать?.. Кстати, знаешь, когда наступит мировой голод? Когда китайцы научатся есть ложками. Природный баланс и так нарушен, озоновая дыра растет, а тут еще китайцы с ложками. Невеселые перспективы. Надо бы учебник китайского достать, на всякий случай.
Говядина тем временем семьдесят марок за кило стала: под шумок биомагазины поднялись, биочистой продукцией торгуют. В этих магазинах раньше из-за цен никого не было, а теперь очереди клубятся. Значит, такой биопонт: мое биомясо дорогое, потому что оно биочистое, а оно чистое, потому что мои биокоровы на моих биополях только биочистую биотраву едят, поэтому сто грамм моей биоговядинки семь марок стоят. А иди и проверь, где его корова ходит. И бродит она по биополю или в предсмертном отстойнике томится – разницы нет, всюду говяжий шиз ее настигнуть может (бешеный бык покусает в случке – и готово!). И вообще на земле каждый третий – в своем роде шизоид, что же теперь, всех убивать?.. Некоторые пробовали – не получилось: дорого обходится и КПД низкий – пока одних убиваешь, другие рождаются и с ума сходят.
В политике тоже новостей много: одних министров снимают, других назначают. Это никого особо не волнует, а министров – и подавно: свои двадцать пять тысяч в месяц они и на рабочем месте, и на пенсии огребать будут пожизненно. Поэтому и законы издают без особых опасений. Правят теперь Германией красные социалисты (которые только резать и урезать могут) и зеленые, которые о флоре и экологии больше, чем о людях, заботятся и всех биофилами сделать хотят. Эти «зеленые» – из бывших бунтарей-самоучек, что от них хорошего можно ожидать?.. К ним у народа доверие уже пропало: пройдохи, как и прежние, только суперчестными прикидываются, либеральны уж слишком, с эмиграцией хлопот много создали, иностранцами наводнили страну, косяками идут беженцы, убежища просить, а просеять их по-деловому никак невозможно – принципы не позволяют.
Да что там говорить – я и сам недавно впритык со всем этим столкнулся: один приятель предложил: «Не хочешь, мол, толмачом подработать?.. Ну и что, что художник?.. Никуда твои картины не убегут. Ты уже тут давным-давно, немецкий язык знаешь, пойди поработай – все лучше, чем в потолок плевать у телевизора! Я им твой телефон дал, жди звонка».
Отчего же нет?.. Только где и когда?.. А в лагере для политбеженцев. Ехать, правда, в этот лагерь далековато, в другую землю, и вставать рано, но платят неплохо. И дел немного: басни беглецов переводить. Ладно, согласен. Warum nicht[1], как любят осторожные немцы говорить.
Скоро позвонили из лагеря: «Приезжайте послезавтра, начинаем в семь тридцать. Вот адрес… И не забудьте паспорт». Семь тридцать – это даже для ранней Германии рановато. По этому поводу бородатый анекдот есть: англичанин после Второй мировой спрашивает у немца: «Почему вы, проигравшие, лучше нас, победителей, живете? Мы и работаем, не покладая рук, и час пик у нас в семь тридцать начинается, все на работу спешат». «А у нас час пик в шесть часов начинается, поэтому и живем лучше вас!» – отвечает немец. Ох, рано встает охрана!..
В пять утра на улице темно, холодно, туманно. Мутные влажные лампионы. Асфальт искрится. Шуршат сонные машины. Где-то позвякивает на ветру табличка. Еду в поезде под детский щебет. Вагоны учениками набиты – по школам разъезжаются. Шумят, но приглушенно, а некоторые вообще в полусне, оцепенело в окна смотрят, думают о своем: «…уроки… оценки… папа-мама… кино, диско, деньги, хенди… мальчики-девочки… обиды-радости…» – о чем еще думать?.. Кто-то тетрадки перебирает, кто-то в тамбуре девчонок смешит, усатый проводник у всех билеты проверяет, даже у спящих второклашек дотошно требует. Ничего, пусть к дисциплине привыкают. А они и не ропщут, покорно копаются в сумках, ищут проездные. Раз надо – то надо, без всяких «зачем» и «почему». Детей едва видно за гигантскими рюкзаками, которые каждый европейский ребенок таскает с детства, чтобы спину и мозги укреплять.
Станция маленькая. Жизнь на площади уже идет: в яркой булочной дети толпятся, первыми кренделями и коржиками закусывают, чтоб в школе не так противно сидеть было. Машины живее ездят, тумана меньше стало. Дело к семи. Газетный киоск светится.
Спросил у продавца, где лагерь. То т ответил, что пешком идти далековато, а автобусы туда не ходят.
– Почему?
– А чтоб беженцы меньше в город таскались, – дружелюбно объяснил он. – Воровства много стало. Недавно вот девочку изнасиловали. Албанцы из Косово, наверное. Или другие кто. Так что лучше пусть там, в лагере сидят! – И он обвел пальцем круг и замкнул его точкой посередине.
Осмотрев меня внимательнее, поинтересовался:
– И вы тоже… туда?.. Нет, не похоже… По-немецки хорошо говорите.
– Знакомых навестить хочу. Значит, на такси?
– Вон остановка. Через минуту Вольфи подъедет, его смена начинается.
Ровно через минуту появился пожилой, но моложавый и активный Вольфи. Он по дороге сообщил, что вчера полиция нашла в лагере самогонный аппарат:
– Удивляться нечему. Вот русские тут кафе открыли. Пьют до свинства. Мне официантка объяснила: «Водка – это часть нашей культуры». Правда это?.. Такая бескультурная вещь, как шнапс – и культура?..
– А когда тридцать пять мороза, что делать? – защитил я святой напиток и веско напомнил, дабы окончательно убедить Вольфи в ценности святого продукта: – Водка войну выиграла.
– А, ну да, – сразу кисловато согласился он, съезжая с шоссе в темноту дороги. – Вот это все – лагерь!.. Вам к администрации?..
Я начал озираться: похоже на наши новостройки. Дома старые, бывшие казармы, что ли… Ограждений нет. Фонарей мало. Кое-где маячат расплывчатые фигуры. Возле телефонной будки сидят на корточках трое. Все ясно. Впереди на стене двуглавый орел на желтом фоне – администрация. Вольфи свернул к входу, где за стеклом восседал вахтер – багрово-опухший, толстый. Таких тут называют «бирбаух» – «пивное брюхо».
Бирбаух с интересом взглянул на меня:
– В первый раз? Переводить? – Выписал данные из паспорта, на часы посмотрел, что-то на листе отметив: – Вот, это ваш обходной лист. Тут время работы отмечать будут. Конечно, работать никто не хочет, но что делать?.. Деньги с неба только в раю сыпятся, а на земле их зубами выцарапывать надо… Все, ваше время пошло! – хлопнул он печатью по листу и, просовывая его под стекло, проникновенно посмотрел мне в глаза: – Деньги не делают счастливым, но успокаивают.
В этот момент какой-то пожилой носач протиснулся сквозь вертушку. Бирбаух любезно приветствовал его, пояснив для меня:
– Это тоже наш переводчик. Вот он вам все и покажет дальше.
– Хуссейн, из Ирака, – носач приветливо пожал мне руку.
Напротив Бирбауха, в приемной, сидели старик со старухой: темны, худы, молчаливы, мрачны. Хуссейн мельком взглянул на них:
– Наверняка мои, – что-то клекотнул по-арабски; те закивали в ответ сухими головами.
Идем дальше. Вот комната: два стола, четыре стула, календарь на стене. Уже светло, в окно видны дома, крыши. И дальше – пустырь, поля, шпиль и башня кирхи.
– Это наша комната, переводчиков. А там – музгостиная, на «пианино» играют, отпечатки пальцев берут. Сейчас фрау Грюн вам все объяснит.
Вот и она – по-мужски жилистая и хваткая, в темном костюме, с папками в руке – знакомится со мной, энергично трясет руку:
– Фрау Грюн. Что надо делать?.. Придет беженец, мы у него снимем отпечатки пальцев, сфотографируем. Вы с его слов заполните анкету, а потом будете переводить вопросы-ответы – вот и все, очень просто.
«Ничего себе – отпечатки пальцев снимать! – Это мне совсем не понравилось. – Не хватает еще вертухаем заделаться!..»
Фрау Грюн как будто прочла мои мысли:
– Не бойтесь, делать все буду я, вы только переводите. Ну, пошли?
Мы оказались в музгостиной. Она светлее и просторнее. Стол с чернильной полосой, фотоаппарат на штативе, раковина, стулья, еще стол, календарь на стене, компьютеры.
– Я его сейчас приведу. Надо перепроверить сопроводительные документы. Вы должны заново опросить беженца, внести его анкетные данные в этот формуляр. – Она заглянула в папку. – У него самого документов, разумеется, никаких. Обычная история. Дезертир. К нам переслали из Дюссельдорфа, где он в полицию сдался.
На фото: квадратное лицо, надбровье питекантропа, взгляд мрачно-угрюмый. Под фотографией – столбиком данные:
фамилия: Витас
имя: Жукаускас
год рождения: 1975
место рождения: г. Грозная, Чечня
национальность: русский
язык/и: русский
вероисповедание: католик
Я выглянул на шаги: фрау Грюн идет впереди, за ней движется что-то большое и темное, в полутьме коридора плохо видное, но хорошо слышное. Сопение и скрежет подков. Он одет во все черное, на ногах – кованые высокие башмаки, руки в татуировках. Наголо брит, на левой брови – свежерозовый шрам. Один глаз сильно косит.
– Скажите ему, что вы переводчик, – распорядилась фрау Грюн, направляя фотоаппарат на экран.
– Доброе утро, я ваш переводчик, – сказал я как можно дружелюбнее.
– А, ништяк… А то ни хрена не понять, нах-х-ху… – (Потом он каждую вторую фразу снабжал этим энергичным, долгим придыхательным «нах-х-ху…»)
– Сядем. Надо кое-что уточнить, – предложил я.
– Дав-вай. Ут-точняй. Твое дел-ло.
Говорит он медленно и твердо, удваивая согласные, как это свойственно прибалтам. Один глаз смотрит в сторону, второй неподвижно уставлен в меня.
– Тут записано: имя Жукаускас, а фамилия Витас. Разве не наоборот?
– Да ты чего, в нат-туре? Что я, Жучкой жил?.. Наоб-борот.
– Наоборот – это как? Имя – Витас, а фамилия – Жукаускас?
– Ну нах-х-ху… – удовлетворенно хрюкнул он.
Я стрелками исправил данные.
– Национальность?
– Рус-сак.
– Фамилия не очень-то…
– Это пап-паша у меня был лит-товец, а мат-тушка русачка…
– Тут записано – родился в Чечне. Правильно?
– В Грозной жил.
– Почему в Грозной? В Грозном?
– Ну, один хрен. Пиш-ши как хочешь.
– Теперь языки… Какой родной язык?
– Русск-кий.
– Вера?
– Вера? – усмехнулся он. – Нету веры.
– Что-то надо записать. Здесь записано «католик».
– Ну, п-пусть так… Совсем зап-парился тут-т, кот-телок не варит, крыш-ша едет… – попытался улыбнуться он, вращая глазами в разные стороны.
«Пианино» было налажено. Фрау Грюн попросила его вымыть руки и насухо их вытереть.
– Знаю, не в п-первый раз, – как-то радостно ухмыльнулся он.
– Спортсмен? – приветливо спросила фрау Грюн, указывая на его разбитую бровь.
– Был. Отбег-гался, – опять усмехнулся он.
Пока фрау Грюн поочередно прикладывала к бумаге его корявые пальцы в татуированных перстнях, он косился на нее, вздыхал, щурился и наконец сказал:
– Мил-лая нем-мочка…
Потом фрау Грюн вкладывает в сканер лист с отпечатками пальцев и набирает на компьютере короткую комбинацию.
– Все. Теперь они уже в картотеке, – поясняет она. Я перевожу. Витас кривится:
– П-пусть. Я гаст-троль окончил…
Витас отправился в приемную, а мы с фрау Грюн пошли по коридору дальше. Какие-то люди чиновничьего вида сидели в комнатах. Двери повсюду открыты. Поднявшись на второй этаж, мы очутились возле таблички: «Einzelentscheider»[2].
«Что бы это значило? Сам все решающий?» – думаю я, а фрау Грюн уже знакомит с господином Шнайдером – пожилым румяным вежливым и улыбчивым. Волосы – перец с солью. Одет в вязаный жакет.
По стенам идут полки с толстыми папками. На видном месте, конечно, календарь. Шнайдер охотно поясняет суть предстоящего:
– Прежде надо отметить начало вашей работы. Ведь это деньги. Всякий труд должен быть оплачен. Давайте сюда ваш обходной лист. Так. Знаком вам этот аппарат? – Он указывает на диктофонное устройство с трубкой на длинном шнуре. – Хорошо. Значит, работаем так: я задаю вопросы по-немецки, вы их переводите беженцу на русский язык, а потом переводите на немецкий его ответы. Я их формулирую и записываю на пленку. После этого секретарша перенесет запись с ленты на бумагу, а потом вы с листа переведете весь протокол беженцу на русский, чтобы он знал, что там написано. Если у него возникнут дополнения, возражения или замечания – надо внести. Все должно быть по закону. Тут список опорных вопросов. Ознакомьтесь.
Я читаю вопросы (анкетные данные, причины бегства), а Шнайдер, просматривая тонкую папку Витаса, бормочет:
– Ничего не известно. Сдался в Дюссельдорфе, переслали к нам… Почему? А у нас пока есть свободные места… Так, можем начинать?.. – Он перегибается к микрофону, стоящему на подоконнике, и говорит негромко: – Пожалуйста, приведите беженца! – а мне указывает на другой стул: – Будьте добры, пересядьте туда, мне лучше ему прямо в глаза смотреть…
«Это будет не так-то легко!» – думаю я про себя, вспоминая вдребезги косые глаза Витаса.