Необычайные приключения на волжском пароходе - Алексей Николаевич Толстой 4 стр.


- Выпьем! (Чокается.) Мистер Лимм, стоя спиной к перилам, кивнул на окно салона и сказал Педоти: - Любопытно, что они пьют?

- Что-то белое и едкое.

- И ведь с аппетитом, мистер Педоти.

Педоти вздохнул. Из другого окна салона, где за столом завтракали москвичи, высунулся писатель Хиврин и помахал рукой иностранцам:

- Водка, водка... Присаживайтесь к нам, мистеры...

- Ну их к черту! - Гольдберг схватил руку Хиврина.- Честное слово, опасно, товарищи...

- Со мной не бойся... Я должен изучать европейцев: часть моего романа происходит в Европе... (Другой рукой схватил за спину пасынка профессора Самойловича.) Казалупов, скажи им по-английски...

- Алле, тринкен, тринкен, - опять зовет Хиврин. - Водка!

Лимм и Педоти переглянулись:

- Мне кажется - неудобно, нужно пойти, мистер Педоти.

- Сегодня воскресенье, я бы не хотел начинать мою поездку с безнравственного поступка.

- Но у них пятидневка, воскресенье отменено.

- А... Гм...

На палубе появилась Нина Николаевна. Видимо, она пришла за Зинаидой. Педоти и Лимм, приподняв шляпы, дали ей дорогу и пошли в салон. Нина Николаевна позвала:

- Зина...

Сейчас же окне отодвинулись жалюзи, и выглянула Шура. Женщины некоторое время глядели друг на друга...

- Здравствуйте, Александра Алексеевна...

- Здрасте, Нина Николаевна...

- Ищу Зинаиду...

- С отцом прохаживается... Вы скоро слезаете?

- Мы едем до Астрахани...

- Интересно! - Шура сразу чем-то отдаленным стала похожа на козу. Нина Николаевна - спокойно: - Александра Алексеевна, я не покушаюсь на ваше счастье. Мне больше, чем вам, тяжела эта встреча...

- Чего?

Нина Николаевна ушла. Снова, обогнув пароход, появились миссис Ребус и Хопкинсон, строго поблескивающий очками.

Он говорил:

- Почему только человек с белой кожей должен считать себя хозяином мира? Желтых, красных, черных - численно больше. В нас точно такой же процесс пищеварения, нам так же повинуются машины... Белые - хозяева, мы - рабы. Белые овладели энергией, изобрели машины, построили семнадцатидюймовые пушки и завладели рынками... Мы говорим - спасибо и берем свою часть...

- Мистер Хопкинсон, вы - ребенок, которого учат разбойничать.

- Учат справедливости...

- За эти две недели в ушах трещит от неразрешимых вопросов... Вон те (указывает на корму) едят черный хлеб с луком и решают мировые проблемы; у самих нет сапог и не заштопаны лохмотья.. Разве возможна жизнь без комфорта? Зачем тогда жить? И высший комфорт, который мы позволяем себе, - это наши предрассудки. Они охраняют нас от грязи и злословия, как зонт от дождя... А вы вздумали посягнуть на наши предрассудки. Зачем?.. Если бы стали утверждать, что по воскресеньям не нужно ходать к обедне и петь гимнов, или что Дарвин прав, ведя род человека от орангутанга, - на вас бы обрушились с такой же энергией... Вы мечтаете о мщении, а у нас горько сожалеют о вашем отъезде... Уверяю вас, Америка слишком высоко ценит ваш гений, чтобы не загладить какой угодно ценой эту размолвку...

- Я немножко не понимаю, - сказал Хопкинсон, - менее всего понимаю вас...

- О, вы плохо знаете американских женщин. Мы старимся, сожалея о неиспользованных минутах счастья,этой ценой мы покупаем комфорт. Тысяча демонов закованы в нас, но все же не так крепко, как это принято думать. Под надменной маской мы медленно сгораем от желания сбросить тесную одежду предрассудки... Хотя бы на час в жизни... Хотя бы одного из тысячи бесенков выпустить на свободу...

Она сказала это просто и замедленно, как женщина, без стыда раздевающаяся перед мужчиной. Хопкинсон мучительно подавлял в себе то, что неминуемо должно было возникнуть в нем от слов и близости этой женщины. Затылок его налился кровью:

- Вы так же откровенны со своей собакой, мне представляется, миссис Эсфирь...

- Нет, мистер Хопкинсон, этих мыслей я не поверяю даже моей собаке... (Он откинулся как от удара.) Самое соблазнительное в вас то, что вы взрослый ребенок... (Засмеялась.) Вы поняли: настал мой час в жизни... Я захотела быть голой перед единственным человеком... Не стоит думать почему. Желание... (Хопкинсон поднес руку к лицу, очки его упали за борт.) Так будет свободнее, без очков... В тумане...

- Или вы...

- Нет, не лгу, я не слишком развратна. Возьмите мои руки. (Он схватил ее руки,) Ледышки? Вот что значит - раздеваться перед мужчиной...

- Миссис Эсфирь... (У него стучали зубы.) Хотя бы для того, чтобы не быть сейчас смешным... я уйду.

- Конечно... Я хочу вас видеть владеющим собой. Мы встретимся после заката. Это час покоя...

Хопкинсон нагнул голову и пошел, близоруко натыкаясь на стулья. Миссис Ребус не спеша закурила папиросу.

От носа по палубе шли профессор, Зинаида и Нина Николаевна. Профессор громко говорил:

- Нам было очень радостно и хорошо. Представь себе, Нина, я, оказывается, превосходный отец, то есть любящий отец... Это меня удивило...

- Я думаю, нас не выгонят из салона. Зинаида хочет есть...

Поморгав, профессор спросил робко:

- А мне можно с вами пообедать?

- Нет, - спокойно ответила Нина Николаевна. - Это может быть понято превратно...

-Мне несколько тяжело от твоей слишком... рассудительности, Нина.

- Я не могу разговаривать как любовница.

- Понимаешь... (они уже входили в дверь салона) какой-то нужно сломать ледНизким басом заревел пароход и начал поворачивать к берегу... В окна салона стали высовываться пассажиры.

Хиврин, отмахивая со лба мокрые волосы: - Что это такое? Какая остановка?

Мистер Лимм - лоснясь улыбкой: - Русский водка, хорошо... Будем покупать водка...

Казалупов: - Мне сообщили, на этой остановке яйца - рубль восемь гривен...

Хиврин: - Вылезаем... Мистер Педоти, яйца, яйца покупаем.

Мистер Педоти: - Мы все покупаем...

Мистер Лимм: - Ура, русский Волга!

Стоявший у борта Парфенов указал на приближающийся, берег:

- Бумажная фабрика, махинища... Два года назад: болото, комары... Понюхайте - воняет кислотой на всю Волгу. Красота! Двести тонн целлулозы в день... Это не жук чихнул...

Плыли теплые берега. Плыли тихие облака, бросали тени на безветренный простор воды, всегда прегражденный лазурной полосой. Нешевелящиеся крылья чаек отсвечивали зеленью; то одна, то другая падала за кормой в пенный след парохода.

Влажный ветер трепал скатерти, облеплял ноги у женщин, разглаживая морщины, вентилировал городскую гарь. Солнечные зайчики играли на пивных бутылках. Дрожали жалюзи. Босой матрос мыл шваброй палубу.

Волга ширилась. Берег за берегом уходили в мглистую даль. На воде, такой же бледной, как небо, лежали плоты,- от волн парохода они скрипели и колыхались, покачивая бревенчатый домик с флагом, где у порога в безветренный час кто-то в линялой рубашке играл на балалайке.

Шлепал колесами желтый буксир, волоча из последних сил караван судов, высоко груженных досками, бревнами, серыми дровами. Близко проходила наливная баржа с нефтью, погруженная до крашенной суриком палубы. В лесистом ущелье дымила железная труба лесопилки, по склону лепились домики, и на горе за березами белела церковь с отпиленными крестами.

Странным после городской торопливости казалось неторопливое движение берегов, облачных куч над затуманенной далью, коров, помахивающих хвостами на отмели, мужика в телеге над обрывом... Хотелось - быстрее, быстрее завертеть эту необъятную панораму...

Но ветер ласкал отвыкших от ласки горожан, распадались набитые на мозг обручи черных забот, и откуда-то (что уж совсем дико) появлялось забытое давным-давно ленивое добродушие... Появлялся неестественный аппетит. На остановках покупалось все, что приносили бабы из съестного, пироги с творогом и картошкой, яйца, топленое молоко, ягоды, тощие куриные остовы...

Переполненная впечатлениями была лишь верхняя палуба. Нижней четвертому классу - было не до того: она опоражнивалась на каждой остановке, - вываливалось по нескольку сот мужчин и женщин и столько же впихивалось, в лаптях, с узлами, сундуками и инструментами, в тесноту и селедочную вонь.

Капитан уныло посматривал с мостика на эти потоки строителей. На сходнях крутились головы в линялых платках, рваные картузы, непричесанные космы, трещали корзины, сундучки, ребра. Два помощника капитана сбоку сходен надрывались хрипом:

- Предъявляйте билеты, граждане! Куда прете без очереди!

Грузились и выгружались партии рабочих на лесозаготовках, на торфяных разработках, на строительстве городов и фабрик. Одни уходили на сельские работы, другие- из деревень на, заводы...

Солнце садилось. Лимонный закат медленно разливался над (Заволжьем, над лугами и монастырскими рощами, над деревнями и дымами строительства.

- Как в котле, народ кипит... Строители, - добром их помянут через тысячи лет, - говорит Парфенов, облокотясь о перила.

Стоящий рядом капитан ответил мрачно:

- Полагается триста человек палубных, а мы сажаем до тысячи. Вонища такая, что даже удивительно. Ни кипятку напастись, ни уборных почистить прут как плотва...

- А ты раньше-то, чай все богатых купцов возил, шампанским тебя угощали...

- Да, возил... В восемнадцатом году... Сам стою на штурвале и два комиссара - справа, слева от меня, и у них, дьяволов, вот такие наганы. Подходишь к перекату, и комиссары начинают на тебя глядеть... А за перекатом - батарея белых... И так я возил... Всяко возил...

Капитан отошел было, Парфенов со смехом поймал его за рукав:

- Постой... Да ведь это с тобой я, никак, тогда и стоял... На пароходе, как его "Марат" не "Марат"?

- "Царевич Алексей" по-прежнему, на нем и сейчас идем...

- Чудак! Вспомнил! (Смеется.) Я еще думаю, - морда у него самая белогвардейская, посадит на перекат... Да, не обижайся... А ведь я чуть тебя тогда не хлопнул, папаша...

Капитан отойдя, крикнул сердито: - Давай третий!

Пароход заревел. На палубу поднимались нагруженные продуктами москвичи и иностранцы. Лимм, потрясая воблой:

- Риба, риба...

Хиврин одушевленно: - Под пиво, мистер, - национальная закуска.

Педоти: - Закажем колоссальную яичницу...

Казалупов: - Шикарно все-таки, скупили весь базар.

Гольдберг: - Но - цены, цены, товарищи...

Вдоль борта озабоченно бежала Шура.

- Валерьян! Купил? - звала она, перегибаясь. - Малины? Это же невозможно... Колбаса, колбаса, - три двадцать четыреста грамм. Вот - люди же купили! и совершенно не лошадиная...

- Ну и пусть его покупает малину, - говорит Ливеровский, походя. Стоит отравлять себе дивный вечер...

У Шуры пылали щеки: - Не в малине дело, - он прямо-таки липнет к этой Нинке...

- Нам лучше...

- Слушайте, чего вы добиваетесь цельный день? (Поднимает ладонь к его лицу.) Да, уж - смотрите, прямо неприлично... (Шепотом.) Капитан глядит на нас...

- Едем со мной в Америку.

- Чего? Ну, вы нарочно...

- Ух, зверь пушистый, - говорит Ливеровский выразительно...

- А в самом деле в качестве чего я могла бы поехать в Америку?

- Секретаря и моей любовницы...

- Временно?

- Ну, конечно.

- А то - все-таки бросить Вальку, такого желания у меня нет, я его обожаю... Но я еще, знаете, страшно молодая и любопытная... (Внезапно с тоской.) Обманете меня, гражданин вице-консул?

- Возьмите это... (Он всовывает ей в руку листочек бумаги.) Крепче большим и указательным... (Шура растерянно берет листочек.) - А чего это? Зачем?

- Здесь немножко сажи с воском. Готово. (Берет назад у нее листочек.) Вы поедете в Америку и будете вести роскошную жизнь, - гавайские гитары и коктейли... Но сейчас должны...

- Сердце очень бьется у меня.

- Сейчас - возьмите у Гусева портфель и принесите мне. Поняли: портфель украсть и тайно мне - в каюту...

Шура - шепотом: - Гражданин вице-консул, как же это вы меня котируете?

- Как соучастницу...

- Вы бандит?

Ливеровский, оглядевшись - и ей на ухо:

- Я шпион, агент международного империализма.

(Шура молча затряслась, заморгала, начала пятиться.) - Случайно встретила, и - ничего общего, сами привязались...

- Поздно, душка. - Он осклабился и, помахивая записочкой перед Шуриным лицом: - Не донесете...

- Ей-богу, ей-богу, донесу...

- Знаете - что здесь? (Показывает записочку.) Здесь - ваша смерть. (Читает.) "Добровольно вступаю в международную организацию Ребус, клянусь подчиняться всем директивам и строжайше хранить тайну, в чем прилагаю отпечаток своего большого пальца"... Вот он!

- Аи, - тихо визгнула Шура, взглянув на палец, измазанный в саже, сунула его в рот. Ливеровский спрятал записочку в бумажник: - Успокойтесь, поплачьте, для утешения - флакон Коти... (Вынул из жилетного кармана, сует ей в руки флакончик духов.) Хоть слово кому-нибудь - смерть...

Он отходит посвистывая. Шура дрожащими пальцами раскупоривает бутылочку, всхлипывает. Хлопотливо проходит профессор с пакетом малины:

- Ищу Зину... Представь - малина чрезвычайно дешева, купил одиннадцать кило... (Шура всхлипывает)... Что у тебя за бутылочка?

- Не спрашивай...

- Прости, прости... В тайны личной жизни не вмешиваюсь... Но все же... - запнулся, просыпал часть малины, покашливая, оглядел Шуру. Она припухшими губами: - Ничего не скажу, ничего... Пусть я погибла, ни слова не скажу...

- Гм... Как ты погибла? - Гм... Физически или пока только - морально? Не настаиваю... Но, по-моему, несколько быстро погибла... В то время, когда я... Гм... никак не могу решиться проверить самого себя, - вернее: количество обязанностей перед одной женщиной и количество обязанностей перед другой... Ты очень быстро решилась... Это несколько меняет отношения слагаемых... Гм... Собака, прости, - для уточнения факта... (Сразу - потеряв голос.) Ты отдалась мужчине, насколько я понял?

- Иди к своей Нинке, иди, иди...

Она убежала. Профессор просыпал несколько малины.

С мячиком подбежала Зина.

- Папа, малина...

- Да, малина... Замечательно, что, несмотря на видимую закономерность и порядок, жизнь как таковая есть глубочайший беспорядок... Никакой системы нельзя подвести в отношениях между людьми, то есть - я никогда не могу быть уверен, что А плюс В плюс С дадут нужную сумму, и если ввести даже некоторый коэффициент неопределенности - и тогда все полетит к черту...

- С пола можно есть?

- Можно... Но не подавись - в малине много костей... Зина, пойдем сейчас к маме... Я решил...

Профессор потащил Зинаиду к трапу - на нижнюю палубу. Оттуда навстречу поднимался негр. Схватив Родионова за локоть (профессор крепче прижал к груди пакет с малиной), Хопкинсон сказал негромко и раздирательно:

- Я должен немедленно покинуть пароход... Я хотел сойти на этой остановке, но здесь - ни железной дороги, ни лошадей...

- Ближайшая остановка - завтра утром...

- Тогда я погиб!

- Очень странно... (Профессор подхватил пакет.) Здесь многие испытывают то, что они будто бы должны погибнуть... И некоторые уже погибли... В особенности удивляет торопливость, с которой... (Он задрал бородку и глядел из-под низа очков.) Очевидно, излишек кислорода, а?..

- Ночь! Впереди - ночь! - выкатив глаза, повторил Хопкинсон.

- Я могу быть полезным?..

- Мне нельзя помочь... (Он улыбался, но длинные руки дрожали.) Меня нужно сжечь живым! Убить во мне черную кровь!.. Дорогой профессор. (Он увлек Родионова к перилам... Профессор от волнения уронил пакет, Зинаида всплеснула руками)...

- Папа, ты с ума сошел...

- Сейчас, сейчас, детка, к твоим услугам...

- Дорогой профессор, возьмите от меня известную вам рукопись, ту, что мы расшифровали, - твердо проговорил Хопкинсон.

- Такая ответственность! Нет, нет!

- Я не имею права держать здесь (рванул себя за карман пиджака) счастье целого народа... Я боюсь... Я буду бороться... А если не хватит сил? Я буду преступником!..

Тогда Родионов наклонился к его уху: - Ничего не понимаю...

Негр сунул ему в карман клеенчатую тетрадь.

- Берите... А я постараюсь сделать сто кругов по палубе энергичным шагом...

Пока Родионов засовывал рукопись, негр уже отбежал: на тускнеющем свете заката пронеслась его худая тень- руки в карманах, плечи подняты, рот оскален до ушей - и скрылась на носу за поворотом.

Профессор поднял палец: - Зинаида, на пароходе происходит что-то неладное.

Он и Зинаида спустились на корму. Наверху шел Гусев с папироской. Из освещенного салона выкатились Ливеровский, Лимм, Педоти и Хиврин, говоривший возбужденно:

- Обычное русское хамство... Вдруг больше не подают водки.

- Мы не пьяны, нет - мы не пьяны! - кричал Лимм.

И Педоти, схватившись за Хиврина:

- Я требую коньяк, они должны подавать. Это паршивые порядки - у вас в России!

- Идем вниз к буфетчику, там все достанем, - напористо-громко сказал Ливеровский. И - Лимм: - Вниз, к буфетчику! Хорошо!

Педоти: - Потребуем водку с мадерой!

Хиврин с энтузиазмом: - Люблю иностранцев, расстреливайте меня!

Все четверо устремляются вниз, к буфетчиику, лишь Ливеровский, покосившись на Гусева, задерживается, закуривает. Гусев вполголоса:

- А это зачем понадобилось?

- Тащить иностранцев в буфет?

- Иностранцев ли?

- Подготовка за пятнадцать ходов,- даю шах и мат.

- Мне?

- Рам.

- Ливеровский, я вас решил арестовать.

- Когда? - ейросил он поспешно.

- В Самаре, завтра...

- Вам же влетит за это.

- Знаю. Наплевать! Не могу иначе.

- Аи, аи, аи! Так, значит, запутались окончательно? Струсили? Не ожидал, не ожидал...

--Мне неясен один ваш ход.

- Именно?

- Пойдете ли вы на мокрое дело?

- Догадывайтесь сами.

- Хорошо. .Я тоже иду вниз.

- Не боитесь?

Гусев шагнул было к трапу, но остановился, медленно обернул голову, так неожиданно был странен этот вопрос. Нахмурился:

- Ах, вот как вы...

- Я сейчас - за папиросами и - вниз. - Ливеровский хихикнул, отошел. Гуеев медленно стал спускаться. В окне отодвинулись жалюзи. Эсфирь Ребус спросила: - Алло, Ливеровский?

Он на секунду присел под ее окном: - Только что сели на этой остановке двое, наши агенты.

-Надежны?

- Как на самого себя... Бывший помощник пристава Бахвалов и - второй -корниловец Хренов, мой сослуживец. Инструкции им уже даны.

Назад Дальше