Константин Шелуханов Дмитрий Волк Эпоха мелких чудес [СИ]
Возвращаемся мы…
«Смешно, не правда ли? Ну вот, — хрипел из-под стола древний дешёвый магнитофон, — и вам смешно, и даже мне…»
— Выключите это!!!
Голос ввалившегося в кухню Владимира ненадолго заглушил песню, но упрямая китайская техника продолжила: «По чьей вине? По чьей вине?» Мелодию оборвал сухой щелчок, и магнитофон, недовольно погудев, затих. Плёнка кончилась. Семён со вздохом полез под стол.
— А всё-таки, дядя Сосо, в иные времена его бы за такие песни просто расстреляли, — донеслось оттуда сквозь звуки непонятной возни.
— Возможно, — откликнулся дядя Сосо, невысокий пышноусый осетин лет сорока, откладывая прочитанную газету. Улыбнулся, взглянув на покачивающегося Владимира. В свете тусклой общественной лампочки блеснули жёлтые глаза. — А может быть, и не расстреляли бы. Может быть, он просто пел бы другие песни. Правильные песни.
— И это возможно, — пропыхтел Семён, выбираясь из-под стола. Отряхнул испачканные штаны и уселся обратно за стол. На кухню возвратилась тишина, нарушаемая лишь шелестом очередной газеты дяди Сосо, да дребезжанием кассеты, которую Семён перематывал, нацепив по старой привычке на карандаш.
Владимир, прислонившийся к покрытой облупившейся масляной краской стене, медленно багровел. Наконец его прорвало.
— Везде! Везде одно и то же!
Владимир театрально воздел левую руку, потом неожиданно махнул и с горечью констатировал:
— Нигде за человека не считают…
Дядя Сосо, не отрываясь от чтения, сочувственно покивал. Семён же неторопливо повернулся и смерил Владимира саркастическим взглядом.
— Смешной ты, Володя.
— Чем это я, по-твоему, смешной? — вновь повысил голос Владимир.
— Пришёл пьяный. Шумишь вот по пустякам. — Семён аккуратно убрал перемотанную кассету в истёртую коробочку. — Сказал бы толком, что у тебя стряслось, что ли? Глядишь, и поможем чем.
— Рассказать? А что? — Возмущение в голосе Владимира сменилось воодушевлением. — Это можно!
— Если дядя Сосо, конечно, не возражает, — уточнил Семён.
— Дядя Сосо… — осетин выдержал небольшую паузу и улыбнулся. — Дядя Сосо не возражает. Рассказывайте, Владимир Семёнович. Мы слушаем.
Владимир вышел на середину помещения, встал в позу, откашлялся и приступил:
— Безнадёжная, безумная, бумажная муть измарала грязью чернил чело века… Проведите! Проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека.
Его голос, чуть хрипловатый хорошо поставленный голос актера, постепенно креп. Сквозь обычное декламаторское завывание прорывались неподдельные чувства.
— Я три дня и три ночи стоял, как влитой, — тучи сыпали морось, грозя простудой, — с номерком на руке, мёртво стиснут толпой, — Владимир покачнулся и нетвёрдой рукой обвел кухню, — в ожидании встречи, как чуда. Я три дня и три ночи, — он ещё раз покачнулся и, отступив на шаг, опёрся о выключенную плиту, — бессонных и злых, продержался без веры в удачу. В давке рёбра ломали и били под дых, но вернул я с процентами сдачу.
Семён непроизвольно поёжился, ощутив ноту мрачного удовлетворения, прорезавшуюся в голосе Владимира.
— Наконец, на четвёртый, продрался сквозь тьму. Свет из двери — ожоги оставил на веках! Проведите, проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека! — Владимир внезапно выбросил руку, будто указывая на кого-то, невидимого слушателям, шатнулся вперед, чуть не упав, опёрся на стол и, резко сбавив тон, продолжил:
— А в ответ: «Кто ты? Кто? Мы не знаем тебя! Где его дело? И где — бумаги? Ждут давно его охрана и кобеля в исправительно-трудовом лагере…» Где он? Где?! Неужель его нет? Нет за пазухой камня! Я по важному делу! Вот же! — слышите? — грохнула дверь в кабинет!
Дверь кухни и в самом деле со скрипом отворилась, и в кухню бочком втиснулся Нитро. Судя по туго набитому допотопному портфелю в руке, он опять собрался на несколько дней спастись от каких-то семейных неурядиц на служебной жилплощади своего друга Ручника. Нитро был, как обычно, очень коротко подстрижен и минимум неделю не брился, что вкупе с мешками под глазами придавало его круглому лицу совершенно неповторимый колорит.
— Ажно эхо пошло по отделу… Двадцать лет… Понимаешь ли ты?! — продолжил Семёнов, оборачиваясь.
— Приветствую! Братишу моего дорогого сегодня не видели? — жизнерадостно поинтересовался Нитро.
— Нет, — неожиданно спокойным и практически трезвым голосом ответил Владимир. — А что такое?
— В конторе был? — вмешался Семён.
— Не, не был, — сказал Нитро, ставя портфель в угол. В портфеле звякнуло и булькнуло.
— А число сегодня какое, помнишь?
— Не, не помню. Какой-такой павлин-мавлин?
— Так иди скорее! Сегодня же зарплату дают! Думаю, и Ручник там.
Нитро снова поднял портфель и развернулся к двери.
— Э, стоп! С портфелем не потащусь. Дядя Сосо, не присмотрите?
— Присмотрю, отчего же не присмотреть? Прокладки принес?
— Угу. Завтра поменяю. На свежую голову. — Нитро опустил портфель на прежнее место и покинул кухню — настолько быстро, насколько это позволяли его объемистая комплекция и узкая кухонная дверь.
— Двадцать лет… Понимаешь ли ты?! — двадцать лет! — с начала фразы продолжил Владимир. — Словно камень в торбе я таскал свою душу. Был я киноактёр и — посмертно — поэт, а в театре сыграл Галилея, Хлопушу… — Голос Семёнова резко затих. — Я устал от борьбы против ватной стены, в сорок два мир покинув подлунный… Надо мною, лежащим в тисках тишины, жизнь текла в свистопляске безумной! Вечность, миг ли прошли — отворили тюрьму! Что же дальше? Как жить?! — От напряжения на шее Владимира выступили жилы, голос гремел так, что в чашке дяди Сосо задрожала ложка. — И спросить-то — некого. Проведите! Проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека…
Семёнов тяжело опустился на ближайший свободный табурет. Некоторое время на кухне царила тишина. Затем дядя Сосо, улыбаясь, покачал головой:
— Странный гость…
— Подозрительный гость! — кивнул Семён, глядя на Владимира.
— И кому же он может довериться? — поинтересовался дядя Сосо. Фыркнув, Семён махнул рукой:
— Мало, что ли, таких, что за евро горсть подарят ему своё сердце? — и тут же, без перехода, ломая навязанный ритм, заявил: — Однако всё это лирика, и не более того.
— В каком смысле? — поднял на него взгляд Семёнов.
— В том, что подобным образом, Володя, ты будешь добиваться своего до второго пришествия, — ухмыльнулся Семён. — Проще надо быть.
— То есть? — Семёнов потряс головой. — Не понимаю…
— Поставим вопрос так: ты — кто?
— Я? Человек!
— А точнее?
— Владимир Семёнов, кто ж ещё!
— Не-а… — Семён зевнул. — Никакой ты не Владимир Семёнов.
— Чего? — У Семёнова отвисла челюсть.
— Точнее, Семёнов, да не тот. Тот — умер. И похоронен давно. И справка об этом — с печатью — у наследников лежит. И скелет в могилке. Или у тебя прах в урне? А, неважно.
— А как же я?
— А ты — некто Семёнов, однофамилец покойного, вынужденный мигрант невесть откуда. Не родня. — отчеканил Семён чуть ли не по слогам. — А стало быть — свободен. Гуляйте, гражданин Семёнов.
— Но я же… это же я и есть! Я же вернулся…
— Ага, — равнодушно согласился Семён, — вернулся. Живой такой, весёлый, всем интересуешься. — Он прищурился, глядя Владимиру в глаза. — Небось, ещё и денюшков хотишь, да? А может, ты и вовсе не Семёнов. Так, мошенник какой-то, прикрывающийся честным именем покойного. А?
— Э, Семён, ты это… того… не гони. — Владимир помотал головой, как бы отгоняя наваждение.
— Я не гоню, я тебе ситуацию обрисовываю. Думаешь, тут все только и ждут, чтоб тебя любимого опознать? Ты в зеркало давно смотрелся?
— Ну… С утра, когда брился…
— И что там увидел, помнишь?
— Себя, а что?
— А лет там тебе сколько, молодой человек?
— Ну…
— Вот-вот! А сколько должно быть? А те двадцать с хвостиком, которые ты там провёл?
— Так ведь говорят, что это у всех так? — Владимир беспомощно развёл руками.
— И что с того, если теперь твои дети вдвое старше тебя? Думаешь, оно им надо, папашу дорогого опознавать? Вернулся, понимаешь…
— Семён! — Дядя Сосо отложил газету и строго посмотрел на собеседника. Очень строго.
— Извините меня, пожалуйста, — огрызнулся Семён, — но я юрист. И должен думать о людях профессионально. Заранее. Чтобы потом чего не вышло. — Он встал и подошёл к плите. — Чаю кто-нибудь хочет?
— Не откажусь, — отозвался дядя Сосо. — Но вот о людях думать надо лучше. Люди у нас хорошие. Просто им время неудачное попалось.
— Ну ладно, давайте считать, что я не прав! — Семён открыл кран и сунул старенький металлический чайник под струю. — Люди у нас хорошие, дети спят и видят, как бы им родного папу признать, а все продюсеры только и мечтают доходами от записей поделиться… А толку-то? Откуда им знать, что он и в самом деле он?! — Он ткнул наполненным чайником в сторону Владимира. Плеснуло. Схватившись за голову, Семёнов раскачивался на табуретке, бормоча себе под нос:
— Что же ты говоришь такое, Васёчек, что же ты говоришь-то…
— Меня Семёном зовут, Володя, — сбавив немного тон, поправил Семён. Поставил чайник на плиту, включил. — А что делать? Вон, слыхали про мужика, который себя вернувшимся этим объявил, как его… Ну, который в девяностом на машине разбился. И ведь похож, зараза, и поёт так же! Ничего тут не поделаешь, жуликов развелось, как грязи. Думаешь, к твоим такие же умники не подкатывались?
— А что делать-то, мне-то что делать? Я же настоящий…
— И чем ты это докажешь? А главное — как?
— Не знаю… А как?
— А… — Семён выключил воду. Бухнул чайник на задребезжавшую плиту. Потом хлопнул ладонью по раковине и неожиданно широко улыбнулся. — А ведь есть способ! Берёшь бумагу, ручку и пишешь исковое заявление. В суд. О признании себя любимого собой любимым. Живым. И всё!
— А… Как же тогда… — Семёнов, не договорив, взглянул на собеседника.
— А вот это уже будет проблема суда. Пусть приглашают экспертов, справки оформляют, свидетелей опрашивают… Заодно и деток твоих вызовут. Хрен знает, должна же быть на свете хоть какая-то справедливость! Может, они и так тебя узнают?
— Ну… — Владимир помялся. — Должны. Они у меня хорошие. Это я вот… возвращенец.
— Вы, Владимир, тоже хороший человек, — веско сказал дядя Сосо, ткнув пальцем в район потолка. — Я в вас верю.
— А что мне тогда с комиссией делать?
— Что? А, комиссия… Да плюнь ты на неё, — отмахнулся Семён. — Статус возвращенца у тебя уже есть, жильё и пособие дали, а остальное всё равно только по суду…
Дверь снова отворилась. Вошёл слегка заснеженный, явно с полдороги вернулся, Нитро.
— Я портфель, того, заберу, — пробормотал он. — Так как-то спокойнее всё же. Спасибо, что присмотрели.
Из-за его спины выскользнула крупная, ухоженная волчица с белым конвертом в зубах и подошла к Семёну. На лице Владимира появилась гримаса напряжения. Как и любой новичок в квартире, он побаивался соседки, но старался это скрывать. Дядя Сосо, напротив, на правах старожила улыбнулся вошедшей:
— Здравствуйте, Галина Николаевна…
Помянутая благожелательно повела хвостом. Семён, приняв письмо, вздохнул:
— Что, прочитать? — И, не дожидаясь ответа, принялся вскрывать конверт.
— Ну, я пошёл. Если что, считайте меня кем-нибудь. — буркнул Нитро и вновь покинул помещение. Теперь уже окончательно.
— Так, — сказал Семён, разворачивая сложенный вчетверо тетрадный листок. — Пишет тебе, тётя, наш малыш Фенечка… Что там у нас? А, вот: «Здравствуй, дорогая тёть Галю! Надеюсь, у вас тамо усё хорошо. У меня здесь тоже усё хорошо. И кормят хорошо. И командиры хорошие все. И неуставных отношениев тоже никаких нету. Так что ты не беспокойся напрасно. А недавно я получил благодарность в приказе — за поимку двух нарушителей границы. Жалко, отпуск не дают. А домой мне уже скоро, так что ждите. А напоследок ещё прошу: пришлите мне, пожалуйста, новый ошейник против блохов…»
На плите тихонько завёл свою песню закипающий чайник.
На Болоте
Ночь на воскресенье выдалась ясной, и даже здесь, фактически в центре Москвы, звёзды были видны на удивление хорошо. Разогнавший тучи арктический антициклон принёс с собой заморозки, от холода не спасал даже надетый под форменную оранжевую куртку тёплый свитер. А ещё Семёну очень хотелось спать — как и всегда, — и от этого было ещё холоднее.
— Погода, однако, мерзкая, — отметил он, ни к кому особо не обращаясь. Подумал немного и уточнил: — На прошлой неделе куда лучше было.
— Да уж не май-месяц, — послышалось сверху. Там, зацепившись задними лапами за крепкую ветку метрах в четырёх над землёй, висел Гарик, сосед по подъезду.
— Ещё и зажигалка сдохла. — Семён ещё раз крутанул колёсико пальцем. Кремень с треском выскочил и канул куда-то в заиндевевшую апрельскую травку. — От тебя прикурить можно?
— Не-а, не выйдет. У меня слишком сильная манифестация стихии земли, — важно, баском, пояснил Гарик и, разочарованно вздохнув, добавил: — Никакого огня — напалм один. — В подтверждение своих слов он смачно харкнул на дорожку. — В отца пошёл. Вот матушка — та да, может.
— Не плюй, не верблюд! Чему тебя отец с матушкой учили? Дорожку после субботника только отчистили! — проворчал Семён, машинально вертя в пальцах сломанную зажигалку. — Сходить, что ли, новую купить, пока ларёк не закрылся? Хотя он вроде круглосуточный… Да и лениво что-то.
— Да тебе всё — лениво… — хмыкнул сосед.
Из-под соседней скамейки донёсся громкий всхрап. Под ней ещё с вечера завалялся медведь-душили, явно приблудный — с Новинского бульвара, от посольства. Лежал он в абсолютно человеческой позе, на спине, раскинув в стороны лапы. Рядом валялись пустая бутыль из-под водки и изорванный в пьяном угаре баян, традиционная же шапка-ушанка удерживалась на лохматой голове каким-то мистическим образом.
— Храпит, придурок, — проворчал Гарик. — Занёс же чёрт сюда.
— Угу. — Семён бросил взгляд на высунувшуюся из-под скамьи лапу в прохудившемся кирзовом сапоге. Лапа подёргивалась — очевидно, душили что-то снилось. — Странно, что он не в лагере ночует.
— Может, питерский? Приехал и заблудился…
— Питерские вроде белые все?
— Да нет, разные. Как у нас. Кстати, ты не знаешь, что это они все с балалайками ходят?
— Тенденция, однако! — Семён со вкусом зевнул. — Как видишь, не все. С гармошками тоже многие, а я как-то одного даже с аккордеоном видел. А в Воронеже — на днях по радио слышал — двое с гитарами завелись. Ходят вместе, на ходу играют и песни поют. Или не в Воронеже? Не помню точно.
— Тоже придурки, — резюмировал Гарик. Словно отвечая ему, душили выдал ещё одну руладу и умиротворённо зачмокал. — Может, пугнуть его? — Кажущийся в подобном положении сигарообразным Гарик слегка пошевелился. — Я как раз новый прикол слышал: подходишь к спящему душили и орёшь ему на ухо: «Стройбат!»…
— Уймись! — одёрнул Семён. — Во-первых, зачем? Он тебе ничего плохого не сделал. А во-вторых, кто потом за ним кучу убирать будет? Ты, что ли? Или деда Нафаню попросишь?
Просить деда Нафаню Гарику явно не хотелось, и разговор опять увял.
От ларька по дорожке мимо собеседников прошлёпала живописная компания: двое побитых жизнью и молью мужиков, явно только с зоны, и прилично — по моде середины девятнадцатого века — одетый призрак. Из карманов двух драных ватников выглядывали горлышки бутылок.
— Не кажется ли вам, господа, что место сие будет достаточно уединённым? — Вычурная манера выражаться никак не вязалась с внешним видом остроносого смуглого брюнета с курчавыми бакенбардами и коротко остриженной головой. Он осторожно, чтобы бутылка не выскользнула из кармана, ткнул пальцем — скудное освещение не помешало Семёну разглядеть наколотый «перстень» — в сторону поразительно уродливой конструкции в ближайшем углу скверика.
Конструкция представляла собой здоровенную бетонную плиту, из центра которой торчали пять толстых арматурин, завязанных сложным, вызывающим сомнительные ассоциации узлом. Композиция работы модного скульптора Эрнста Шемякители «Памяти жертв репрессий за нетрадиционную сексуальную ориентацию». Выкрашенные в зелёный цвет арматурины символизировали ростки свободы, безжалостно скрученные тиранией. Бронзовую табличку какие-то умные люди уже успели уволочь и сдать в металлолом. Семён и сам на неё рассчитывал, но всё руки не доходили, а теперь оставалось лишь надеяться, что быстро поставят новую.
— Мне лично без разницы, как вы понимаете, — ответил призрак, — так что, ежели Михаил Юрьевич не возражает…
— А хрен ли нам разницы, милостивые государи мои? — откликнулся Михаил Юрьевич, не менее коротко стриженый круглолицый коротыш с тонкими усиками. — Александр Сергеевич, душа моя, прошу, располагайтесь!
Он распластал на бетоне толстую газету — рекламную, судя по яркости картинок. Помянутый уселся, аккуратно выставив бутылки на плиту. Примостив рядом свою часть емкостей, усач пристроился на другой угол.
— М-мать! — проворчал Александр Сергеевич. — Стаканы забыли! Козьма, сходи, что ли?