Всеволод Кочетов Избранные произведения Том 2
Иллюстрации художника
Н. ВОРОБЬЕВА
НЕВО-ОЗЕРО повесть
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Марина опустилась на табурет возле окна, распахнутого в палисадник, прильнула щекой к холодному косяку, вздохнула.
В июньской ночи за окном цвел шиповник. Большая рыжая кошка с коротким и толстым, как у рыси, хвостом терлась боком о ствол молодой вишенки, подергивала влажным носом, щурила желтые глаза и так посматривала снизу вверх на Марину, будто звала ее сойти с крыльца, наломать в палисаднике колких черенков с пахучими розовыми цветами.
Но, может быть, совсем и не шиповник тревожил пятнистую полуношницу. Из окна на улицу тянуло йодом, эфиром, валерьяновыми каплями — тем стойким букетом, который неистребимо живет в аптеках и амбулаториях.
Над аптечными ароматами, своим чередом, властвовал дымный запах смолы — запах рек и озер, лесных сплавов, плоскодонных барж и парусников — запах рыбацких селений. Его не ветром, — ветра не было третьи сутки, — а едва слышным током воздуха наносило с берега, где курились еще не остывшие с вечера костры.
Из окна был виден весь плоский песчаный берег, серый в паутине сетей, неводов, мережей, растянутых на столбах. Вдали от берега, на озерных глубинах, тускло отражаясь в тихой воде, дремали на якорях черные соймы. Такие же соймы, карбасы, лодки всех размеров, опрокинутые вверх днищами, добела отмытыми озерной волной, ободранными камнями и мелями, горбились на песке меж столбов под сетями.
Марине с детства были дороги и милы однообразные картины побережья, строгие в своей первобытной простоте. Она никогда не уставала любоваться ими. Но сейчас, в часы неравной борьбы с одолевающим сном, когда не поднять рук, положенных на подоконник, когда сама собой клонится голова и не размыкаются тяжелые веки, — сейчас и берег, и вода, и небо над горизонтом сливаются в мягко светящийся туман, и в мире нет ничего, кроме этого тумана.
Будильник с высоты голубого шкафа, за стеклянной дверкой которого ровными рядами матово отблескивали на полках банки и пузырьки с лекарствами, показывал без четверти четыре. Умытое, ясное, поднималось прямо из воды, со дна озера, солнце. Как белые свечи, загорались в его ранних лучах далекие узкие звонницы Новой Ладоги. Для сонных глаз Марины они — лишь пучки светлых струистых нитей.
Марина еще не ложилась сегодня. Почти не ложилась она и вчера. Ждали с озера дядю Кузю. Во вторник отплыли с попутным ветром его карбасы, — отплыли на сутки, но вот уже четвертые сутки идут, а дяди Кузи все нет и нет. Председатель колхоза, Сергей Петрович, утешает. «Как прикажете быть, — кричал он минувшим вечером, — ушли далеко, под парусами! А обратно — ветер упал — выгребают на веслах». — «А вдруг?..» — попыталась возразить Марина. Обозлился. «Вы уж не обижайтесь, Марина Даниловна, сказал, но каждый, как говорится, свою должность исполняет. За склянками наблюдайте, за касторкой и градусниками».
Марине не до обид. Она знает, что и на голос председатель жмет оттого, что сам тревожится. Ему, как и ей, Кузьма Воронин все равно что отец. Сергея Скворцова и Марину Платову судьба сроднила с Кузьмой Ворониным еще лет двадцать назад…
По некрепкому ноябрьскому льду выехали тогда рыбаки на лошадях в озеро. Закрутила пурга, ударил шторм, поломал лед. Сшибло Сергеева отца — Петра Скворцова — в раскрывшуюся трещину. Кинулись ему на выручку, — не тут–то было. Сдвинулись льдины, заревели, полезли одна на другую…
Так рассказывали потом те, что остались в живых. Девять дней и девять ночей трепало их на битом взбесившемся льду, против хода солнца несло течением по огромному кругу. И только к концу девятых суток отыскали рыбаков высланные на помощь лыжники–пограничники. Из двенадцати в село вернулось восемь. С Петром Скворцовым, с Алексеем Щукиным, с Егором Крохалем навек зазимовал в озере и молодой Данила Платов. Осталась плакать по нем двадцатидвухлетняя вдова Маришка с дочкой, тоже Маришкой. Проплакала с неделю, да и не сдержалась, опорожнила пузырек с уксусной эссенцией. Только ей одной и ведомо, какие мучения приняла, — ни словом, ни стоном не выказала их людям. И докторам не далась, никакой помощи не захотела, — умерла.
Взял к себе в дом младшую Маришку Кузьма Воронин. «Где шестеро, там седьмая не помешает», — с грубоватой прямотой высказался он. И настолько эта седьмая четырехлетняя рыбачка не помешала в большой семье, что ни сам Воронин, ни его жена, Алевтина Пудовна, никакого различия между нею и кровными своими никогда не делали. Алевтину Пудовну, или попросту на селе — Пудовну, Маришка звала матерью; и Кузьму Ипатьича называла бы отцом, да тот сам воспротивился. «Не след, сказал, родного батьку забывать».
С другой сиротой, с Сергеем Скворцовым, иначе получилось. Мать его была жива, да и сам не маленький — шестнадцатый год шел. Что такому парню надо? В рыбаки выйти. Кузьма Ипатьич брал его с собой в озеро, приучал к нелегкой рыбачьей жизни. Случалось, неделями жил Серега в семье Ворониных, домой к матери не показывался. И тоже: ни на улице, ни в доме, ни в карбасе никогда Кузьма Ипатьич не делал различия — то ли это его родные Васька с Алешкой, то ли соседкин сын. Одинаково мог добрым словом порадовать, одинаково мог влепить подзатыльник в случае промашки, — особенно если дело снастей касалось или управления карбасом.
Чтобы дружить Марине с Сергеем — этого не было. Разница в годах между ними стояла. Но и не чуждались друг друга — все равно что брат с младшей сестрой. И только после того как вернулись оба с войны — он старшиной первой статьи, она лейтенантом медицинской службы, — стал вдруг Сергей Петрович называть ее на вы и по имени–отчеству. Сначала как бы озорничал: нельзя, дескать, иначе старшине с офицером, — а потом и всерьез привык. И Марине, конечно, ничего не оставалось, как звать его Сергеем Петровичем.
Перемена в отношениях произошла у них большая. Не изменились зато ни ее, ни его чувства к дяде Кузе и к Пудовне. Обоим был и до сей поры Кузьма Ипатьич за родного батьку. И как бы ни выкрикивал свои, специально для Марины, а может, быть, и для себя придуманные утешения Сергей Петрович, ни на него, ни на нее они не действовали. Она третьи сутки дежурит на медпункте, готовая подхватить свою санитарную сумку да бежать на берег или немедленно звонить по телефону в район, если понадобится врачебная помощь. Не только с нарывом–гноевиком от укола рыбьей костью, бывает, вернется рыбак — и руку, ногу может поломать озеро, грудь помять. Ладога — озеро злое, неприветливое…
Испугав задремавшую было Марину, из прицерковных ракитовых кустов с гиканьем вылетел верхом на длинной хворостине рыжеголовый Антошка, младший в семье вдовой Марфы Дубасовой. Семеня крепкими, коричневыми от загара ногами, изображая так, должно быть, иноходь, он поскакал вдоль улицы. Хворостина оставляла змеистый след на потемневшем от ночной росы грязном песке.
Сделав круг по площади перед колхозным правлением, Антошка устремился прямиком к берегу и по шатким дощатым мосткам, балансируя хворостиной, перебрался на старый разоруженный мотобот. Ольховый конь стал теперь рыболовецкой снастью. Марина видела, как взблескивали выуженные Антошкой плотички, как он нанизывал их на нитку и опускал за борт в воду. Потом Антошка принялся крутить штурвальное колесо. Крик его, тонкий, что комариный звон, едва долетал до Марины, но она и без слов понимала: Антошка уже не наездник и не рыбак, а капитан, командует матросами. Она сама с младшим сыном дяди Кузи, своим однолеткой Лелькой, так же играла когда–то в капитаны и матросы. Лелька, конечно, был капитан, а она, Маришка, — матросы. Лелька и в самом деле стал теперь капитаном траулера. Алексей Кузьмич! Марина улыбнулась, представив его кудрявую светлую бородку, до солнечного блеска начищенные пуговицы, белоснежный чехол фуражки. Милый Лелька, — прошел войну, стал капитаном, говорит басом, а сколько в нем еще ребячьего! С ним, наверно, и сейчас, если растормошить как следует, можно покачаться на качелях, сыграть в лапту, пуститься наперегонки в челнах…
Антошкины комариные команды утонули вдруг в стоголосом галочьем грае. Черным облаком галки сорвались с колокольни, унеслись в озеро. Потом они так же шумно вернулись, рассыпались по берегу, — точно копотью покрылся белесый песок.
Галки подали сигнал. Через огороды со всех дворов к берегу потянулись коты и кошки. Рыжий зверь, пригревшийся на крыльце медпункта, выгнул спину крутой петлей, зевнул, покогтил сосновый столбик, подпиравший дранчатую кровлю крыльца, и не спеша стал спускаться по ступеням.
Птицы и звери чуяли рыбу. Марина повела взглядом по горизонту: далеко в озере чернела едва различимая точка…
2
Гулко отстукивает такт стодвадцатисильный дизель, — будто под палубой бьется большое, хорошо отрегулированное, здоровое сердце. Остроносый, похожий на военный сторожевик, рыболовный траулер держит курс к берегам. Двое суток мотались по озеру из квадрата в квадрат, то там, то здесь забрасывали трал. Но рыба… Мор, что ли, на нее навалился?
Ничего не скажешь, «Ерш» возвращается не с пустым трюмом. Алексей Воронин, который посвистывая расхаживает на капитанском мостике, до этого бы не допустил. Нынешняя навигация — первая, когда он хозяин на корабле, его капитан. Впервые ему, и только ему, доверен мощный траулер, и только он отвечает за всё на этом судне — и за механизмы, и за команду, и за улов. Не двое суток — неделю, десять дней не вернулся бы Алексей Воронин с озера, не добудь он хотя бы половины того количества рыбы, на какое рассчитан трюм. Половинную норму «Ерш» взял. Но полсотни трехпудовых корзин из лучины, наполненных рыбьим сбродом, судачьей да лещиной мелочью, ершами да плотвой, скользят, ползают по льду на дне трюма, им там слишком просторно, — так по крайней мере кажется Воронину. Он расстегивает крючки воротника у кителя, досадливо плюет с высоты мостика через борт в воду. Прожорливый щуренок свечкой летит навстречу плевку.
Вышедший покурить на свежем воздухе моторист Фомин даже качнулся от удивления при виде такого щучьего броска, вынул изо рта трубку, засмеялся.
— А что, Алексей Кузьмич… — Он поднял голову к мостику. — Не поплевать ли всей командой? Вот так приманка!
— На плевок — рыбка скок! — тотчас срифмовал благообразный, с реденькими, под горшок обстриженными волосенками, старик Ивантий.
Целыми днями сидит Ивантий на палубе, по–турецки подобрав под себя ноги. Быстро мелькает в его руках челнок желтого крепкого дерева, течет через пальцы фильдекосовая нить. Заживляя раны в полотнище трала, пробитые шальными щуками, он потешает команду прибаутками.
Алексей знал: дай ему затравку — пойдет чесать языком, не остановишь. Окликнул было Ивантия, но тут по трапу из носового кубрика вылезла длинная, костлявая, густо поросшая рыжей шерстью фигура Ивана Саввича, научного сотрудника института рыбного хозяйства.
Весь костюм Ивана Саввича состоял из ярко–красных, сползавших с бедер трусиков.
— Устами младенцев истина глаголет, — произнес Иван Саввич загадочные, неизвестно к кому обращенные слова и стал энергично приседать на пощелкивающих ногах, взбрасывая над головой длинные руки.
Научный сотрудник был на «Ерше» своим человеком, плавал на нем с той ранней весенней поры, когда впервые траулер вышел на лов корюшки. В разных местах он измерял глубины озера, ставил, как говорил Ивантий, градусник в воду, собирал в пробирки какую–то донную муть, собственноручно потрошил рыб, копался в их внутренностях. Все эти ежедневные дела занимали у него три–четыре часа, не больше. В остальное время Иван Саввич работал наравне с командой: участвовал в бросании трала, разбирал на палубе по корзинам рыбу, грузил ее в трюм. Когда траулер бывал в озере, научный сотрудник ел из общего котла, спал в матросском кубрике, беседовал с рыбаками о рыбацких их делах. А «Ерш» редко простаивал у пирса моторно–рыболовецкой станции. Молодой капитан был неутомим. Старик Извозов с «Леща» однажды даже сказал, скривив губы: «Выслуживаешься, Алешка. На красную доску лезешь. Пупок не надсади».
Ивану же Саввичу такая гонка по озеру была на руку. Исследовательская станция, которой он руководил, ставила перед собою цель — подвести научную базу под траловый лов на Ладоге. В Ладоге рыба не ходит косяками, как на Каспии или в северных водах. Разве только в мае — июне — корюшка. А другие породы — ищи их, свищи. То здесь густо, то там, а то по всему озеру колеси — одна плотва да ерши. Но неспроста же ходит так рыба вдоль и поперек, — есть законы и в ее кочевках… Поди вот, разгадай эти законы. Получается как иногда у метеорологов: предсказывают дождь — стоит вёдро, обещают вёдро — ливень льет.
На этот раз Иван Саввич утверждал, что приведет траулер в самую гущину крупного частика, — натаскали же мелочи.
Поглядев из–под руки, приставленной козырьком, на Ивана Саввича, который казался еще длинней на фоне солнца, огромным малиновым кругом поднимавшегося за его спиной, Ивантий слова о младенцах принял, видимо, на свой счет и ответил более ясно:
— Человек ищет, где лучше, а рыба — где глубже.
— Глубже?..
Иван Саввич как присел, так и остался на корточках. Весь прошлый год он посвятил обследованию северной, более глубокой части озера. Даже к западу от Валаамских островов работал, где до дна не достать. И установил, что дело совсем не в глубине. Напротив, скорее можно утверждать, что рыба держится ближе к устьям впадающих в озеро рек, которые в мутной своей воде несут несметное множество органических веществ. Естественно, что рыба идет туда на кормежку, и естественно, что корма больше в южной, мелкой части озера, где в него впадает большинство рек.
— Дело не в глубине! — возразил Иван Саввич, распрямляясь. — Дело…
— А что там, Саввич, будешь ты толковать! — Ивантий отложил челнок и нитки. — Давай начистоту! Бывало, и науки не надо — черпали рыбу ведром. Под окнами у Набатова ловили ее в несметности. Отъедут мужики на сто сажен от берега… а рыбы!.. Воткни весло — стоймя стоит. А как пошли с этими керосинками в озеро, — он зло постучал кулаком в палубу, — так рыбка–то и подалась… Тю–тю! Вот, говорят, в Финском заливе ее тьма–тьмущая стала. Откудова? От нас, через Неву ушла, керосина испугалась, задушил он ее.
— Не серьезно это, обывательщина, — возразил Иван Саввич.
Пока Ивантий держал свою речь, он забросил за борт брезентовое ведерко на веревке, окатился с головы до ног свежей, прозрачной, как горный воздух, ладожской водой и стал растираться мохнатым полотенцем.
— Не серьезно, — повторил. — И в Финском заливе траулеры ходят. На Севере тоже: в Белом море, в Ледовитом океане — сплошь траловый лов, а рыбы там что–то не уменьшается.
— Сравнял! Там моря, там океаны. В них керосин да мазут — капля! Не почуешь! А у нас озёрко — в берегах кругом.
— Хорошенькое озёрко! — воскликнул Иван Саввич. — Величайший пресноводный бассейн Европы. Разговоров о нем, может быть, не так много. Не в пример, скажем, как о Женевском озере. А что оно, Женевское–то озеро! Ладога в двадцать четыре раза превосходит его по объему! А ты говоришь: озёрко!
— Разболтался, Ивантий! — поддержал Ивана Саввича с мостика Алексей.
Капитана задело высказывание сетеплёта о размерах Ладоги. Сам он свое родное озеро в мыслях называл морем, сравнивал его с Байкалом, площадь которого равна территории Голландии, и еще в школе высчитал, что по величине Ладога не больше чем в два раза уступает Байкалу. Вот она какая! А тут на тебе — озёрко! Зловредный старикашка этот Ивантий, сам понимает, что чушь мелет, а вот только бы перечить.
— Ты меня цифирью не спугаешь, — возражал зловредный старикашка Ивану Саввичу, за стуком дизеля не услыхав замечания капитана. — Кубометры, километры! Это я и без тебя знаю. Ты мне рыбку покажи, ее — матушку.
— Я в лес, ты по дрова.
— Ты влез, а там вдова! — вызвав взрыв смеха, срифмовал Ивантий. Даже капитан не удержался, ушел, заперся в рубке.
Ивантию ловко подвернулся на язык знаменитый случай, происшедший с Иваном Саввичем в один из субботних зимних вечеров.
По субботам, как то и положено из древности, все Набатово парилось, разминало кости в дымных домашних баньках. Ивана Саввича пригласил однажды к себе в баню Сергей Петрович, колхозный председатель. Пошел Иван Саввич, да ошибся огородом (бани все на один манер — бревенчатые, с камышовыми кровлями, черные от дыма), — попал в соседскую. Разделся, честь по чести, сложил вещички в предбаннике, зашел в пар, полез на полок. Что Сергея Петровича нет — не удивился: придет, решил. Хлестался веничком, пыхтел от удовольствия. И вдруг — как завизжало у него над ухом, как заорало, будто жизни кого решали. Глянул: в пару голое перед ним маячит, пышное такое, розовое, и орет: «Да как ты, нечистик, сюда затесался? Да для тебя, что ли, топили!» Узнал, до холодного пота испугался: Марфа Дубасова! Не туда попал, значит. Хотел объясниться — ничего не получилось из объяснения. Принялась Дубасиха лупить его мокрым веником по голове, по плечам, по всем, какие ни подвернулись под веник местам… Кое–как в предбанник выбрался, но и оттуда злая бабища его вытолкала, одежду повыбрасывала следом на снег. Уж до того рассвирепела, дальше некуда. Подбирал одежонки, прыгал на снегу. Тут, конечно, ребятишки набежали, бабенки из–за изгородей выглянули, — пошел звон по селу…