Проспект постепенно превращается в шоссе. Домов становится всё меньше. Разметка изменяется. Четыре полосы превращаются в три, но более широкие. Справа — военная часть, самая блатная в городе. Служащие там ходят спать домой.
До цехов ещё километров пять-шесть по прямой, но нужно ехать катетами, с шоссе съезжать на боковую дорогу, потом ещё раз, миновать деревню. Остальные, вероятно, поедут на поезде, если не появится спасительный Гаврик со своей «Тойотой».
Деревня называется Насыцк. Смешное название, пошловатое какое-то. Странно, наверное, жить и говорить что-то вроде «я — насытчанин». Или как их там.
Цех — огромный. Это не цех даже. Это руины какого-то завода, несколько спаренных цехов, гигантские помещения, точно саркофаг на Чернобыльской зоне. Собственно, мы потому его и выбрали, что он похож на кадры из компьютерной игрушки.
В заборе — прорехи и дыры, такие, что велосипед легко проходит. Аккуратно проезжаю через одну из прорех. Я на территории.
Мы встречаемся у главного входа. Это железные ворота, которые когда-то съезжали в сторону. Теперь они навсегда остановились примерно на середине. Краска облупилась, но можно ещё прочитать загадочную аббревиатуру ЦКД-1. Прямо перед воротами, метрах в двадцати — огромный танк для жидкости, такая гипертрофированная бочка, ржавый и дырявый. Если посветить в дыру, можно увидеть, что на дне ещё есть остатки жидкости. От неё пахнет керосином.
Звонок. Это Бочонок.
— Ты уже там?
— Да.
— Ты на велике?
— Да.
— Слушай, подъезжай к станции. У меня камера, у Кири до фига барахла. Возьмёшь что-нибудь на багажник.
Очень хочется послать его подальше.
— Еду.
— Давай.
Они ещё в поезде, судя по стуку колёс.
Выезжаю с территории. До станции — пять минут езды. Идти, естественно, дольше. Дорога кривая, ухабистая. Когда-то тут был асфальт, теперь — колдобины и ямы.
Вот и станция. На пригорке около навеса стоит Киря. Остальных не видно. Он машет мне рукой, исчезает за серой стенкой. Объезжаю навес, останавливаюсь перед скамейкой. Киря, Бочонок, Алёна, Милка.
— Гаврика уже, похоже, совсем не будет, — говорю я.
— Я буду толпу создавать, — улыбается Киря.
Алёна смотрит на меня, прищурившись.
— Чего грузить? — спрашиваю.
Киря наваливает мне на багажник рюкзак, набитый амуницией. Что-то громко звякает.
— Карабины, — поясняет Киря.
Я привязываю рюкзак держателями-зацепами. Бочонок подаётся вперёд:
— А камера?
— Сам понесёшь или Кире отдашь. Не надорвёшься.
— Давай, — говорит Киря.
Бочонок прижимает камеру к себе.
— Тогда уж сам понесу.
Милка говорит:
— А на раму меня не возьмёшь?
Она всегда готова сморозить глупость.
— Нет, — говорю я и стартую.
Через минуту все четверо уже далеко позади. Я еду осторожно, чтобы не вытрясти ничего из рюкзака. Чёрт его знает, как Киря его закрыл.
Заезжаю на территорию через ту же дыру в заборе, снова еду к воротам, но теперь сразу въезжаю в ворота цеха. Тут довольно светло, стёкол нет, свет льётся сверху, через окна в потолке.
В дальнем углу помещения лежит шар. Он очень большой, ржавый, правильной формы. Наверное, это какая-то барокамера или что-то подобное. Но мы назначили его Исполнителем Желаний. Лучшего нельзя было и желать. Я проезжаю на велосипеде через весь цех, огибая остовы станков, битое стекло и кирпич, груды мусора. Оказываюсь у самого шара. Прислоняю велосипед к какому-то ограждению, подхожу к шару.
— Счастья для всех, — шепчу и прикладываю ладонь к его холодной ржавой поверхности. — А мне — Алёну.
Говорят, если веришь — то всё исполнится. Чёрт его знает. Может, этот шар здесь не просто так. Может, он здесь специально для нас.
Велосипед я прячу под железным листом, чтобы случайно в кадр не попал. Листовое железо тут повсюду: похоже, завод занимался в том числе и прокатными работами.
С рюкзаком Кири ползу вверх по лестницам. По высоте цех — с восьмиэтажку, не меньше. По периметру идут металлические леса и мостики, лестницы. По крышей — огромные стационарные краны, шесть штук, четыре — с оборванными крюками, два — целые.
Площадка находится под самой крышей, чтобы дотянуться до потолка, нужно просто поднять руку. Тут очень светло, потому что окна близко. Площадка сетчатая, ограждение с двух сторон обломано, а в крыше прямо над площадкой — прямоугольный люк. Поднимаю ржавую приставную лестницу: специально принесли, чтобы забираться наверх. Медленно ползу по ней: рюкзак тяжёлый.
В крыши — потрясающий вид. Ходить здесь опасно, перекрытия во многих местах прогнили, проржавели. Провалиться — как тьфу.
Видна станция, если подойти к самому краю. Видны окрестные деревни.
Пока пасмурно, но солнце уже проглядывает через дыры в облаках. Нужно быстрее снимать наружные сцены, пока не стало совсем солнечно.
3.— Ну что?
Кирина голова появляется из люка.
— Ничего. Готов.
Киря помогает подняться Бочонку. Тот пыхтит, краснеет, но забирается. Камеру Кире не отдаёт, прижимает к себе.
— Ты бы видел, что мы вчера намонтировали! — радостно кричит мне.
— Ну и?
Киря помогает подняться Милке.
— Такой эффект с туманом получился, супер! Я на компьютере наложил дымовуху, так за тобой там настоящий студень гонится!
Я ему верю. Бочонок и в самом деле умеет делать хорошо.
На крыше появляется Алёна. Бочонок копается в камере, готовит её к съёмке.
— Наружные сцены не понадобятся, — говорит Киря. — Всё, что вчера сняли, идёт в фильм. Поэтому снимать будем снизу. Первый дубль — ты прыгаешь вниз, в люк. Главное — ногу не сломай.
Киря горазд накаркать.
— Тьфу на тебя, — говорит Милка, — что ты такое городишь?
Киря пожимает плечами.
Подхожу к люку, смотрю вниз. Снаружи кажется, что в цеху темно. Ничего почти не видно. Вытягиваю лестницу наверх.
— Ты что делаешь? Мы как спускаться будем? — спрашивает Алёна.
Опускаю лестницу обратно: не подумал.
Бочонок справился с камерой.
— Ну, пошли.
Они последовательно спускаются вниз. Непонятно, зачем поднимались.
Раздаются голоса. Затем лязг убираемой лестницы. Свешиваюсь вниз.
— Место хоть расчистили?
— А то ж! — это Киря.
Этот прыжок я репетировал. Ребята об этом не знают: Киря жутко боится, что я сломаю ногу и не смогу доиграть.
— Жду команды, — кричу я.
Отхожу, готовлюсь. Нужно подбежать, присесть, упереться рукой, спрыгнуть вниз, чётко приземлиться, можно с кувырком.
— Пошёл! — крик.
Подбегаю к яме, упираюсь, прыгаю. Чёрт, лететь далеко: кажется, пола вообще не будет. По ноге больно бьёт, приседаю, подпрыгиваю на здоровой ноге, бегу от площадки по переходу к боковой стене цеха. Морщусь от боли, но терплю: лица в этом кадре всё равно не видно.
— Снято! — кричит Бочонок.
Разворачиваюсь, хромаю обратно.
— Что с ногой? — в голосе Кири тревога.
— Ничего, ударил немного. Пять минут, и пройдёт.
— Давай массаж… — начинает Милка.
— Не надо, — отрезаю. — Снимаем дальше.
Теперь нужно снять, как я бегу по парапетам и подвесным переходам к крану. На кране держится Алёна, буквально на одной руке (на самом деле она подстрахована, на ней альпинистское снаряжение, она надёжно пристёгнута к крану). Я помогаю ей выбраться. Она говорит, что ждала меня. Я показываю ей шар. Мы спускаемся вниз, дотрагивается до шара, фильм заканчивается.
— Бегать сможешь? — спрашивает Киря.
Пытаюсь пробежаться по переходу. Нога болит.
— Нужно ещё отдохнуть. Можно пока снять диалоги и сцену с шаром.
— Идея, — говорит Киря.
Я иду первым. За мной гуськом все остальные. Киря — последним.
— Стой! — командует Бочонок. — Здесь взялись за руки, идём по этому мосту, потом — по лестнице. Не торопясь.
Он целится камерой.
Подходит Алёна. Я беру её за руку. Рука у неё тёплая и мягкая.
— Куда смотреть? — спрашивает она.
— Ну, по ходу движения, как всегда ходите.
Ещё несколько секунд.
— Пошли!
Идём. Это странно — гулять вот так с ней за руку. Непривычно. Приятно. Доходим до лестницы. Спускаемся. Крик:
— Снято!
Алёна тут же высвобождает руку, точно дотронулась до слизняка. Бочонок спешит к нам, меняет дислокацию.
— Теперь по этому мосту — дальше, до поворота.
Снова повторяется то же самое: крик «Пошли!» Киря и Милка где-то за спиной оператора, мы с Алёной за руки.
— Стоп!
Она убирает руку.
— Пропустите! — Бочонок проталкивается мимо нас. Доволен как слон. Дубли явно удачные. Спускается на два пролёта ниже.
— Спускайтесь сюда, ещё одна проходка пониже!
Спускаемся: сначала Алёна, потом я.
— Теперь по этому мосту — дальше, до поворота.
Снова повторяется то же самое: крик «Пошли!» Киря и Милка где-то за спиной оператора, мы с Алёной за руки.
— Стоп!
Она убирает руку.
— Пропустите! — Бочонок проталкивается мимо нас. Доволен как слон. Дубли явно удачные. Спускается на два пролёта ниже.
— Спускайтесь сюда, ещё одна проходка пониже!
Спускаемся: сначала Алёна, потом я.
— Вот тут, — показывает Бочонок. — Пройдёте по переходу, потом по той лестнице спускаетесь вниз, первым — Рэд.
Идём к указанной лестнице. Бочонок ведёт нас камерой. Я спускаюсь вниз, Алёна — за мной. Я поднимаю голову. Хм… Почему на ней эти дурацкие камуфляжные штаны? Потому что мы не на отдыхе. Спрыгиваю, беру её за талию, помогаю спуститься, идём прочь от лестницы.
— Снято!
Я замечаю, что из кармана алёниной камуфляжки почти выпал mp3-плеер, чёрный наушник свисает до земли.
— У тебя плеер сейчас вывалится.
— Спасибо.
Она поднимает наушник, запихивает плеер в карман, закрывает молнию.
— Что слушаешь?
— «Нау».
Бочонок уже рядом с нами, за ним — Милка и Киря.
— Снимать буду со спины. Идёте прямо к шару, подходите. Одновременно поднимаете руки, другие руки сцеплены. Прикасаетесь к шару. О’кей? — говорит Бочонок.
— О’кей, — отвечает Алёна.
Шар примерно в двадцати метрах.
— Ближе подойти?
— Отсюда идите.
Идём. Бочонок сзади, он идёт медленно, отпускает нас вперёд. Шар всё ближе и ближе. Я смотрю на Алёну, она — на шар. Потом переводит глаза на меня. Снова на шар. Мне кажется, что вокруг — тишина. Мне кажется, что нет ничего, кроме меня и Алёны, и шара перед нами. «Счастья для всех». Странно, что финальную сцену мы снимаем сейчас. Алёна напевает какую-то мелодию, тихо-тихо, едва слышно. Прислушиваюсь. Что-то знакомое.
До шара — метра три, осталось несколько шагов. «…тихие игры под боком у спящих людей… раннее утро, пока в доме спят даже мыши…» Она перевирает слова. Это «Нау».
Мы останавливаемся. Боковым зрением замечаю Бочонка, который приближается к нам с камерой. Мы стоим и смотрим друг на друга. Одновременно протягиваем руки и касаемся шара.
— Стоять так! Смотреть друг на друга! — говорил Бочонок.
Он наезжает камерой, в кадре теперь — наши руки на ржавой поверхности, я уверен.
— Снято, — удовлетворённо говорит Бочонок.
— Молодцы, — хвалит Киря.
— Как нога? — спрашивает Милка.
Подпрыгиваю на травмированной ноге. Нормально. Не отзывается.
— О’кей. Пошли прыгать.
Бочонок опускает камеру. Меняет кассету. Иду к лестнице. Киря за мной.
— Сначала снимем, как ты идёшь к ней по балке, Алёна на заднем плане будет. Потом уже крупные планы.
— Хорошо.
Алёна что-то обсуждает с Бочонком. Милка идёт последней.
Поднимаемся.
— Поможешь Алёнку крепить.
— О’кей.
Балка двутаврового сечения, по ней ездила когда-то каретка стационарного крана. Теперь кран застыл посередине, железный трос покрыт какой-то дрянью, но крюк не оборвался. Болтается. Даже можно рассмотреть на нём надпись: «5 т». Пять тонн. Что может оборвать крюк, который выдерживает такую массу?
Балка довольно широкая, сантиметров восемьдесят. Если не бояться высоты, можно спокойно пройти. Что я и делаю. Иду по балке.
— Ты куда? — в ужасе говорит Милка.
Подо мной — шесть этажей, не меньше. Иду вплоть до каретки крана. Тут есть место для оператора, площадка с поручнями. Перелезаю через поручни, разворачиваюсь.
— А что? — спрашиваю насмешливо.
Бочонок внимательно смотрит на балку.
— Алёна, ты будешь болтаться где-то в метре от крана, ближе к нам. Страховку одну привяжем к крану, вторую — к балке. Рэд, ты идёшь отсюда к ней, подхватываешь её, затягиваешь наверх. Твоя страховка привязана к крану.
— Мне не надо страховки, — говорю я.
— Красуешься? — насмешливо спрашивает Алёна.
— Да, — говорю я, перелезаю через поручни и иду обратно.
Киря укрепляет на поясе Алёны карабин. Подхожу, проверяю. Хорошие карабины, немецкие. Профессиональное оборудование. Верёвка тоже.
— А что-то ты говорил, у тебя проблемы с верёвкой? — спрашиваю я.
— Нормально, сам видишь. Другую нашёл.
Возвращаюсь по балке к каретке, тяну за собой разматываемую Кирей верёвку. Тройным узлом перевязываю вокруг поручня платформы.
— Так будет видно, — говорит Бочонок.
На полу платформы — какая-то полусгнившая ветошь. Перекидываю её через поручень, накрываю узел.
— А так?
— Так нормально.
Алёна уже привязана. Медленно идёт ко мне, явно боится. Цепляется за меня. Смелая, блин. Надменная. Красуюсь, видите ли. Чёрт бы тебя побрал. Злюсь, но держу её крепко.
Киря пристегнул к Алёне второй карабин. Верёвку нужно привязать там, где сказал Бочонок. Для этого нужно разминуться с Алёной. Перекладываю её руку со своего плеча на поручень.
— Держись.
Аккуратно обхожу её, принимаю у Кири верёвку. Становлюсь на колени, обвязываю верёвкой боковину балки — там есть отверстие, куда можно пропустить конец верёвки. Вот здесь Алёна якобы срывается, а я её вытягиваю. На самом деле она висит на двух страховках, а я просто стою на балке.
— Готово.
— Тебе точно страховка не нужна?
— Нет.
— Тогда поехали.
Оборачиваюсь к Алёне.
— Иди сюда.
Она идёт, очень медленно.
— Вот тут можно схватиться двумя руками, — говорю ей.
Она садится на балку, пробует рукой место для захвата. Часть балки там проржавела, образовалась дыра. Мы обломали хрупкие края и проверили её на прочность, когда сценарий писали. Позавчера я ездил сюда и проверил ещё раз.
— Аккуратно свешиваешься вниз и повисаешь на руках. Не бойся, тебя две верёвки держат.
Бочонку:
— Их не видно?
— Нет.
Он ходит по краю моста с камерой и ищет выгодный ракурс. От его пояса тянется верёвка с карабином, пристёгнутым где-то позади.
— Алёна, сколько ты провисишь, проверяла? — спрашивает Киря.
— Минут пять, думаю, провишу.
— Хорошо, за две справимся.
Бочонок смотрит на меня.
— В общем, когда она опускается, ты бежишь по балке до неё. Потом возвращаешься и ещё раз бежишь. Теперь уже наклоняешься, ложишься на живот и хватаешь её за руку. Типа как в последний момент. Алёна повисает у тебя на руке. Вытянешь?
— Вытяну.
— Алёна, тоже помогай, типа выбирайся, ногами балку лови.
— Хорошо.
Она говорит неуверенно.
— Это полный отстой, — вдруг изрекает Бочонок. — Ближняя страховка видна со всех сторон. Оставляйте одну.
— Чёрт, ты с ума сошёл! — говорит Киря.
— Будет лажа. Я её даже замазать не смогу.
— Тимур? — Киря поворачивается ко мне.
— А я что… У Алёны спрашивай.
Алёна смотрит на Бочонка.
— Нормально, — говорит она и отстёгивает карабин.
Иду к ней, разматываю верёвку, снимаю с балки, кидаю Кире.
— Теперь смотри, не упусти, — говорит Алёна.
Не отвечаю.
Всё готово. Киря стоит в стороне. Алёна сидит на балке. Бочонок готов к съёмке.
— Начинаю снимать, как только Алёна повисает.
Алёна сидит неподвижно. Понимаю, страшно. Даже страховка не успокаивает. Тем более, одна. Алёна что-то шепчет одними губами, переворачивается на живот и съезжает с балки. Всё, она висит на руках, а под ней — шесть этажей.
— Пошёл! — кричит Киря.
Я подбегаю к балке, бегу по ней. Балка трясётся. Разворачиваюсь, бегу обратно. Снова подбегаю к балке, бегу наклоняюсь, плюхаюсь на живот, и в этот момент Алёна отпускает руки. Успеваю поймать. Выйдет отличный кадр. Меня тянет вниз, она нелёгкая. Держим друг друга за запястья. Алёна пытается дотянуться до балки второй рукой. Я отползаю от края, тяну на себя Алёну.
Бочонок уже в шаге от меня, он снимает её лицо. На лице — страх.
Я слышу шаги Бочонка. Рука отрывается. Делаю усилие. Рука потная, Алёна сползает вниз.
— Не вытяну, помогай, — ору.
Бочонок отскакивает назад и сталкивается с Кирей. Тот сам чуть не срывается, падает на край моста, цепляется за пол.
Алёна выскальзывает. Сейчас она должна упасть по наклонной, её должно раскачать. Как мы потом её втягивать будем?
Она падает вниз. Невольно приходит в голову кадр из фильма «Скалолаз» со Сталлоне. Неуместная ассоциация. Где эта грёбаная страховка? Где она?
Карабин болтается в воздухе.
Мир замирает. Она смотрит на меня, она так близко, но уже не догнать, потому что она летит всё быстрее. Я ничего не чувствую. Внутри меня — абсолютная пустота. Она накатывается внезапно. Алёна красивая. Безумно красивая.
Я поднимаю голову. Киря смотрит мне в глаза.
— Ты пристёгивал? — спрашиваю я тихо.
Он отползает.
Я иду на него. Сука. Как он так пристегнул? К чему он там пристегнул? Он что-то лепечет про пояс, про застёжки.