Овчаров Виталий Жестокие истины (Часть 1)
Овчаров Виталий
Жестокие истины. Часть 1-я
Долго размышлял, стоит ли выкладывать тут произведение, которое еще не вполне закончено. Однако, потом решил - выкладывать, так как для дальнейшей работы мне очень нужна дискуссия. Сейчас в поте лица тружусь над 2-й частью. Первая часть закончена, но еще предстоит увлекательное занятие: вылавливание блох в тексте. Ну, кажется, всё. Примите.
I
Вьюга дико завывала в подворотнях, как голодный пес. Сквозь бешено крутящиеся снежные вихри смутно желтело пятно света - там была будка сторожа. Сторож, наверное, сейчас пил бульон с аррской булкой: городские часы как раз пробили восемь. На рынке болтали, что у императорского казначея этим вечером будет званый ужин с танцами, приглашен сам адмирал Сандро, герой битвы у мыса Опид. Элиот знал, что это правда: собственными глазами он видел, как хорошо известный всей столице казначейский повар покупал целую бочку грабенских угрей; ясно, что для гостей. Угри, засоленные с тмином, эстрагоном и перцем, считались в Терцении деликатесом. Когда бочку выкатили, у Элиота аж голова закружилась от таких ароматов. Нет, что ни говорите, а таких дурней, как грабенцы - еще поискать! Элиот, будь он на их месте, продавал бы угрей по сто коронеров за бочку, а они же просят только десять. Совсем зажрались...
А вот интересно, Ангел что-нибудь ест? Ведь это не какой-то там башмачник с Вдовьей улицы! Наверное, всё-таки, ест: хоть он и бессмертный, да всё же человек. Брюхо - оно ведь чинов не различает. Ему всё равно, что ты за птица: сын божий? рвань нищая? Во всяком случае, к вареной полбе Ангел точно никогда не притронется, хоть ты его озолоти с ног до головы - этакую пищу способны переварить только каменные желудки самих башмачников. Элиот зябко поежился. Сейчас он не отказался бы и от полбы: его собственное брюхо подвело от голода. За весь день ему удалось перехватить только ломоть хлеба в харчевне у Дубернского моста - плата за то, что он натаскал полную кадушку зеленой, пахнущей тиной, воды из Линна.
Элиот - это долговязый подросток с улицы пяти Дубов. За плечами у него четырнадцать лет нелегкой жизни, из которых семь он провел на улице, и еще один - на каторге. На каторге было хуже всего. Почему Ангел так строг к бродягам? Ведь все люди - дети божьи. Элиот знал, конечно, что Ангел любит бедняков, но почему-то бродяг он любит меньше других. Нет, Ангел здесь ни при чем - во всем виноват жандарм Луами, это он отправил Элиота на рудники. Но теперь-то Элиот снова на свободе, и отомстит Луами за всё, будь он трижды проклят! За издевательства охраны, за голодные дни, за Бредда, который так и остался навеки там, в красных пещерах! Он перережет ему глотку: медленно, не торопясь, чтобы эта жирная тварь захлюпала кровью, а потом вспорет живот одним точным взмахом! Сейчас жандарм, наверное, жрет куропаток и запивает их аррским вином. Ничего, за это он тоже заплатит!
Святой Йоб, как ему хочется есть!
На снег поверх желтого пятна легла расплывчатая тень. Какое-то время она оставалась неподвижной, но потом уползла в сторону, освобождая место другой тени. Заскрипела рогатка, пропуская запоздалого прохожего. Элиот напрягся. Действовать надо четко и быстро. Главное - это чтобы человек не успел позвать на помощь. Впрочем, сторож из-за вьюги всё равно ничего не услышит. Элиот никогда раньше не занимался грабежами, и оттого горло его перехватило от волнения. Прохожего он убивать не хотел. Так, припугнет ножом, чтобы не очень брыкался. А вдруг он не испугается? Нет, об этом лучше не думать.
Прохожий стремительно шагал вперед, наклонившись навстречу клубам колючего снега. Под мышкой его был заажат какой-то предмет. С каждым шагом он приближался к каменной нише, в которой притаился Элиот. Вот сейчас...
Человек вдруг резко остановился, словно налетел на невидимую стену.
-Подойди ко мне! - услышал Элиот резкий голос, исходивший, казалось, со всех сторон, - Не надо прятаться.
Первая мысль Элиота была: бежать! Но какая-то сила остановила его, вдавила в каменную стену и лишила воли. Голос? Этого он не знал. Может быть страх... Он слабо корчился, борясь с параличом, сковавшим его по рукам и ногам. Бежать он не мог, но и выйти - не мог тоже.
И тут голос зазвучал снова:
-И в другой раз говорю я тебе: подойди ко мне!
Медленно, очень медленно, по мере того, как одно чувство одолевало в нем другое, Элиот отделился от стены и сделал шаг вперед. И еще один. И еще. Свет от фонаря заставил его зажмуриться. Прохожий увидел тощее безусое лицо и седую прядь в нечесаных волосах.
-Ты хотел убить меня... - удивленно протянул он.
-Нет, ваша милость, я не хотел убивать вас.
Незнакомец отступил назад и покачал головой. Элиот не мог видеть его лица, тонущего в тени, но ему показалось, что странный человек улыбается.
-Ты наглец... Пойдешь со мной!
Эти слова злой удавкой затянулись на горле Элиота: не вздохнуть. Он задрожал; было слышно, как несколько раз клацнули его зубы.
- Ваша милость, вы сдадите меня жандарму?
-Жандарму? - удивился незнакомец, - Нет, я пока не решил, что с тобой делать. Придумаю по пути.
И он повернулся спиной.
Это был шанс! Тот шанс, который больше никогда не повторится! Бежать! Через Пастерские ворота, мимо храма Ангела, потом направо! Там есть забор, но он сгнил, и доски кое-где отвалились...
И снова повиновался Элиот магии голоса. Его воля была сейчас - мягкий воск. Он брел следом за незнакомцем, точно бычок на веревке. Узкая спина качалась перед его глазами вверх-вниз, и вместе с ней качался город, и мглистое небо, и дорога, покрытая бурым рыхлым снегом. Вот они прошли Пастерские ворота, храм Ангела, охраняемый крылатыми быками. Сбоку услужливо вывернулся переулок, упиравшийся в гнилой забор. Но теперь Элиот и не вспомнил о своем шансе. Если бы его провожатый повернул в Линн, он, не задумываясь, отправился бы следом: в холодную декабрьскую воду.
Впереди опять замаячил огонек. Но у этой рогатки охрану нес не городской сторож, согнутый ревматизмом и многочисленным семейством. Около фонаря стоял усатый жандарм. Элиот втянул голову в плечи: для бродяг эти цепные псы были хуже чумы. Жандарм выступил навстречу путникам и замер, молчаливый, как статуя. Одни лишь глаза его настороженно блестели из-под бобровой шапки.
-Пропуск! - сказал он, ощерив редкие зубы.
Человек в капюшоне неторопливо извлек глинянную бирку.
-Этот со мной, - кивнул он через плечо.
Жандарм ощупал колючими глазами Элиота и лицо его вытянулось, а пальцы правой руки непроизвольно сомкнулись на эфесе сабли.
-Седая прядь... - пробормотал он задумчиво, - Слева...
-Этот юноша со мной! - с нажимом повторил спутник Элиота
-Проходите! - словно просыпаясь от тяжелого сна, произнес жандарм и отступил в сторону, давая дорогу.
Они оказались в центре города. Дома становились всё выше и богаче: резные башенки и шпили, фасады выкрашенные гашеной известью, стройные колонны и бюсты предков перед дверьми. Затем они миновали мост с теснящимися по обеим сторонам купеческими лавками , свернули направо и остановились у двухэтажного дома с гранитными ступенями. Отворила им полная женщина в платке.
-Мастер Годар! - заявила она прямо с порога, - Говорю вам: когда-нибудь вы дождетесь неприятностей на свою голову! В такой поздний час ходить одному по городу: это же надо додуматься!
Служанка? - насторожился Элиот. Нет, быть того не может; служанке хозяин за такие слова точно заехал бы в ухо. А этот даже не поморщился: должно быть, привык. Значит - жена.
-Оставь, Орозия! Ты мне надоела! - сказал мастер Годар, входя в гостинную.
-Брали бы тогда хоть Аршана!
Нет, всё таки, служанка... Но как он терпит?
-Ты же видишь: я не один!
Толстая Орозия ожгла Элиота черными глазами и снова повернулась к хозяину:
-Этого молодого человека я не знаю, а вид его, говоря по чести, не внушает мне доверия.
При этих словах Элиот явственно вздрогнул и побледнел: ему вдруг почудилась ненавистная рожа жандарма Луами, и он подумал, что уж лучше смерть, чем снова в рудники. Мастер Годар, тем временем, успел раздеться и поднимался по лестнице, ведущей на второй этаж. Только сейчас, при ярком свете, Элиот смог разглядеть его, как следует: узкие - щелками, - глаза на худощавом лице, точеный нос, и слегка перекошенный рот с тонким обводом губ. На первый взгляд, было ему лет тридцать пять.
Услышав реплику Орозии, мастер Годар резко повернулся на каблуках и сказал с заметной ноткой раздражения:
-Зато его знаю я! Достаточно?
Элиот стоял у двери, оттаивая с мороза, и оживленно вертел головой. Всё поражало его в этой комнате: и огромный мягкий ковер со сценой мук Йоба, и камин, пышущий жаром, и две сабли, скрещенные на фоне круглого щита с непонятным рисунком. Он был переполнен свежими впечатлениями, как путешественник, открывший нежданно-негаданно неизвестную прежде страну. От былых страхов не осталось и следа - Элиот даже о своем голоде на время позабыл.
Орозия брезгливо разглядывала его. Так смотрят на шелудивого пса, побирающегося на рынке. В этом не было ничего удивительного: одежда Элиота не располагала к ее хозяину. Шапки у него не было вовсе, куртку заменял обыкновенный мешок с двумя прорезями для рук, а материалом для штанов служила парусина, жесткая, как жесть, и как жесть, гремевшая. Но и это меркло рядом с огромными деревянными башмаками, один из которых, к тому же, обуглился у носка.
-Любезная Орозия! - прозвучал сверху приглушенный расстоянием голос мастера Годара, - Накорми, пожалуйста, юношу, он голоден. Спать ему постелишь в гостинной.
-Помилуйте, мастер Годар! - воскликнула толстая Орозия, - У него же вшей целая армия! Пускай он в дворницкой переночует!
-Вшей можно вывести. И не спорь!
-Как же, вы их выведите, - бормотала Орозия, стряхивая с плаща хозяина снег, - знаем мы вас... Это вам не животы резать. Опять всё придется самой делать.
Это откровение - "животы резать", - всколыхнуло в Элиоте новые подозрения (вспомнилась народная мудрость: как бы раку с укропом не встретиться!). На каторге ему довелось повидать людей, которые запросто могли выпустить человеку кишки - глазом не успеешь моргнуть. Но ничто решительно не объединяло всех этих головорезов с мастером Годаром. И вшей ему зачем-то травить понадобилось... Лекарь, что ли?
Элиот давно уже мялся у порога: талая вода нескромной лужицей натекла под ногами. Но Орозия словно и не замечала его. Поворачиваясь и наклоняясь всем корпусом, похожая на океанский корабль в мелкой Линнской бухте, она продолжала заниматься своим делом так сосредоточенно, будто исполняла какой-то ритуал. Затем, подойдя к камину, развесила на железной решетке плащ и шляпу - сушиться, - и только после этого повернулась к Элиоту:
-Ну-ка, иди сюда, дружок!
Парень покорно подошел к женщине, волоча за собой мокрый след.
-Раздевайся! - последовал новый приказ.
За полгода, прошедших после бегства из рудников, Элиот отвык подчиняться, поэтому неохотно стягивал одежду и освобождался от своих чудовищных башмаков. Оставшись в одной тряпке, намотанной вокруг бедер, он почувствовал себя крайне неуютно, и с тоской поглядел на кучку лохмотьев, валявшихся на полу. И тут случилось то, чего он никак не ожидал. Орозия кошачьим движением цапнула повязку, и не успел он охнуть, как оказался совершенно голым. Элиот почувствовал, что краска бросилась ему в лицо, и машинально прикрыл срам рукой. Орозия фыркнула.
-Эх, мальчик мой! - сказала она весело, - Знал бы ты, сколько я вашего брата перевидала на своем веку!
Вещи Элиота полетели в камин, а Орозия куда-то ушла. Через минуту она вернулась, неся исподнюю рубаху до колен.
-Одень это пока, - сказала она.
Элиот влез в рубаху, облегченно подумав, что всё позади. Но он ошибся. Орозия ни за что не хотела укладывать его в чистую постель, поэтому ему пришлось пройти через еще одну пытку - купание. Само по себе это было не так уж плохо, однако Орозия и тут не оставила его в покое. Он сидел в глубоком деревянном чане по грудь в воде, а она пухлыми пальцами втирала ему в голову какую-то удивительно едкую дрянь.
-Это от вшей, - пояснила Орозия.
Элиот, разомлев от горячей воды, благодушно смотрел на женщину. Хочет со вшами воевать: пожалуйста, пусть воюет. Да только напрасные это хлопоты. К утру обязательно наползут новые, никуда не денешься. К этим насекомым Элиот относился по-философски, как к неизбежному, но вполне терпимому злу. У беспризорников даже развлечение такое есть: собрать сотни две вшей в тряпицу, а потом выпустить незаметно на камзол знатного господина, который, гад, миллостыню зажимает. Господин скачет, скребется сразу в двадцати местах, да площадными словами ругается - смешно... Но ничего такого Элиот говорить не стал: понял уже, что его мнение в этом доме - звук пустой. А раз так - самое лучшее помалкивать.
Потом был скромный ужин: пареная несоленая рыба с гречневой кашей и настойка из листьев брусники, слегка разбавленная медом. Орозия сидела рядышком, подперев румяную щеку рукой, смотрела, как он ест, и расспрашивала Элиота о его житье-бытье: кто, да откуда, да отчего шрам на левом боку... Прошлое Элиота было туманно: он отвечал односложно, не вдаваясь в подробности. Наконец, последовал тот самый вопрос, которго он так ждал, и так боялся:
-Где твоя мама?
Где его мама... Ее глаза, тепло рук, веселый грудной смех. Всё ушло...
-Она умерла, - буркнул он в тарелку.
-Бедненький, - вздохнула Орозия печально.
Но через секунду сочувствие с ее лица было изгнано жгучим любыпытством, какое может быть у одних лишь женщин:
-А что же с ней случилось?
-Она умерла от чумы. - сказал Элиот просто, - Я тоже тогда едва не загнулся.
-Вам надо было уехать в горную страну Поарван, там воздух чище, чем в городе. Эпидемии, как известно, в горах не распространяются. - важно изрекла Орозия, явно повторяя чьи-то слова.
Что такое эпидемия, Элиот не знал, а спросить он постеснялся. После этого разговор сломался. Женщина вдруг заторопилась по делам и ушла, оставив гостя одного на поварне. Постелила она ему в гостинной, рядом с камином, как велел хозяин. Соломенный матрац колол бока, но если тебе приходилось спать под прилавками и в каменных постелях рудников, это всё покажется мелочью, не стоящей внимания . Элиот заснул под треск угольев в камине и дикую пляску огненных отблесков на стенах.
Ему приснилась мама. Она стригла его, сидящего на деревянном табурете, и что-то быстро говорила. Элиот не видел ее лица, только грудной мелодичный голос ласкал его слух. И еще легкие, словно ветер, прикосновения маминых пальцев к шее и лбу... Он жмурился от удовольствия и капризно требовал дать ему ложку меда.
Солнечные лучи, пронизав разноцветье витража, складывались на противоположной стене в молящуюся Мерайну. В картине был запечатлен тот самый момент, когда в руки святой спускается голубь, несущий благую весть. Элиоту она казалась сладким сном, столь же невероятным, как и та постель, в которой он лежал. А вдруг, всё это сейчас исчезнет? - подумал он со страхом. И снова вонь, крысы, жалкий костерок с оградкой из кирпичей... Он заворочался, и сел в постели, тараща глаза. Нет, это не было сном! Вот бардахский ковер с Йобом, вот сабли и гербовый щит. Нога его уткнулась во что-то мягкое, и он увидел стопку вещей, аккуратно сложенных рядом с матрацем. Тут были штаны из плотной хлопковой ткани, которую делали в заморских землях, красная рубаха и куртка-косоворотка. Вместо деревянных башмаков - собачьи сапоги на толстой набойной подошве с легкомысленной бахромой на голенищах. Никогда у Элиота не было ничего подобного! Он осторожно протянул руку и провел по мягкой коже указательным пальцем. Глаза его не обманули: обувь была самая настоящая!
Боковая дверь хлопнула, и в гостинной появилась полная женщина - Элиот с трудом вспомнил, что зовут ее Орозия.
-Одевайся! - сказала она в своей обычной манере, нетерпимой к любым возражениям, и тут же скрылась на поварне.
Элиот одевался с величайшей осторожностью, словно одежда была сделана из хрусталя, и одно неловкое движение грозило превратить ее в груду осколков. Не одевался даже - облачался... Как всегда бывает в подобных случаях, некстати зачесалось в носу; он замер, борясь с желанием чихнуть - и тут же чихнул.
Его чих, вероятно, разбудил бога, обитавшего наверху, ибо оттуда немедленно послышалось:
-Любезная Орозия! Пригласи-ка этого юношу в мой кабинет; я хочу побеседовать с ним.
Орозия выглянула из поварни, как мышь из норы, и сделала страшное лицо:
-Ну, что стал, пенек с глазами! А ну, марш наверх! Дверь направо!
Элиот, робея, поднялся по лестнице и оказался в небольшой, почти пустой комнате с двумя одинаковыми дверьми. За правой дверью фальшиво насвистывали мастер Годар исполнял какую-то сельскую песенку. Элиот приободрился: стало быть, настроение у хозяина (в мыслях своих он уже называл мастера Годара хозяином) было хорошее. И, тем не менее, он поежился, чувствуя, как дверная ручка, к которой прикоснулась его рука, мгновенно становится мокрой от пота.
Кабинет мастера Годара превзошел даже гостинную со всеми ее витражами и коврами. Единственное окно напротив двери выходило в маленький ухоженный дворик. Но не оно поразило Элиота (хотя стекла такой чистоты и считались большой редкостью). Книги, книги; куда ни посмотри - всюду они! Боковые стены, выполненные в виде стеллажей, до самого потолка забиты книгами; книги на полу, книги на стульях... Их были... тысячи! Элиот даже вообразить не мог, что во всем мире может быть столько книг: это не укладывалось в его голове! Появись вдруг в небе дюжина солнц - и те вряд ли поразили бы его до такой степени! В книжных лавках Терцении выставлялось одновременно не более десятка книг, и они представлялись Элиоту золотыми россыпями, неописуемым богатством, которое может позволить себе разве что Ангел. А тут их во много раз больше!