– Энн, они украли нашего ребенка. Но ты должна мне доверять. Я верну его домой.
– Да, – сказала я, удивляясь, что мой голос стал ясным и сильным, таким же сильным, как его голос, – я знаю, ты это сделаешь.
Это было священное, сокровенное мгновение, как будто мы повторяли наши свадебные клятвы. Только на этот раз я не клялась в верности; я клялась жизнью своего ребенка. Мы стояли вместе так близко, как во время нашего путешествия на Восток. Я вручила судьбу моего ребенка в руки моего мужа перед лицом этих испачканных грязью полицейских, в этом доме, сверкающем огнями так, что его было видно за пять миль в темноте, которая окружала его, стремясь ворваться внутрь еще раз, как она уже это сделала однажды в эти бесконечно длинные сутки. Два часа и одну жизнь назад.
Если я дам этой кружащейся темноте снова ворваться внутрь, даже маскируясь под сомнения, она никогда не уйдет. Она навсегда отравит нас обоих. В тот момент я исступленно верила, что мы еще не погибли. Поэтому я кивнула в ответ на слова Чарльза, сказанные так мальчишески-серьезно, с такой душераздирающей уверенностью, что он вернет мне нашего сына. И что у меня нет абсолютно никаких оснований для беспокойства.
Я верила ему, как верила всегда, как всегда хотела верить. Конечно, я ему доверяла, я была его командой. Он был моей командой.
В этот страшный час глубокой ночи, когда восход казался невероятным чудом, какой еще у меня был выбор?
Глава десятая
Ребенок плакал. От волнения я рефлекторно пошевелилась во сне. Сбросив одеяло, я заворочалась с закрытыми глазами, надеясь, что он перестанет. Но он все кричал. Теперь он звал меня по имени, выкрикивал мое настоящее имя – как странно! Не мама, а Энн. «Энн, Энн…»
Я тоже закричала. Я звала его: «Чарльз! Чарльз!» Никогда раньше я не называла его Чарльзом, только Чарли, или Маленький ягненок, или Мальчик-с-пальчик. Бедный малыш! Он ведь даже не знал, как его зовут. Как же он придет, если я буду продолжать звать его по имени? Теперь я бежала; было темно, и что-то продолжало колотиться в стену дома. Ветер завывал за окном, наполняя мои уши унылыми стонами. Я снова стала звать: «Чарльз! Чарльз!», но потом поняла, что он не поймет, не узнает своего собственного имени, даже не расслышит его сквозь стоны ветра. Но я все продолжала кричать.
– Энн! Энн!
Но почему он не зовет меня «мама»? Откуда он знает мое имя? Он действительно пропал? Может быть, прошла жизнь, он теперь стал взрослым, и я больше не узнаю его? Его, этого незнакомца, трясущего меня за плечо и зовущего по имени?
– Энн!
– Чарльз!
Мои глаза были широко раскрыты, однако мне понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, где я. Я лежала в постели. Мой муж держал меня за плечи, а я боролась с ним, потому что мне надо было срочно в детскую – там плакал Чарли. Вот что меня разбудило – плач Чарли!
– Он уже проснулся? – спросила я удивленно.
Почему на Чарльзе вчерашняя одежда?
– Энн!
– Бетти его накормила?
Я зевнула, протерла глаза, удивленная, почувствовав на щеках следы слез. Я посмотрела на свои мокрые пальцы и поняла, что все еще плачу.
И тогда я вспомнила.
О!
Горе было реальным и кровоточащим, как будто все то, что случилось прошлой ночью, повторялось снова и снова. Я хотела вскочить, хотела побежать в его комнату, но Чарльз остановил меня.
– Отстань! Не держи меня! – кричала я. Он бросил тревожный взгляд на закрытую дверь спальни, как будто за ней кто-то стоял. – Дай мне пройти! – Я стала бить мужа, испытывая от этого какую-то непонятную радость. Как здорово, однако, даже в такое страшное мгновение накинуться на кого-нибудь!
– Энн, тихо. Я разбудил тебя, потому что есть кое-что, на что ты должна посмотреть.
Я перестала бороться с ним. Я сидела тихо, чтобы его слова дошли до моего мозга, а потом до моего сердца. Потом я рассмеялась, веселье просто бурлило во мне. Значит, это был сон, всего лишь сон!
– Малыш? Вы нашли малыша? О, где он? – Я обвила его руками.
Его тело было каменным. Он высвободился из моих рук.
– Нет, нет. Не ребенка, – его глаза сузились, как будто я каким-то образом посягнула на его авторитет, нет, на его компетентность, – соберись, Энн. Снаружи ждет человек. Надо, чтобы ты с ним встретилась. У него, возможно, имеется какая-то информация.
– О, – я кивнула, глядя в сторону. Я не могла показать ему своего разочарования, – который час?
– Восемь часов.
– Ты выглядишь ужасно. Ты совсем не спал?
– Нет. Мы искали повсюду – сначала мы с трудом выгнали репортеров, но многие улики они, вероятно, успели затоптать.
– Вы что-нибудь нашли?
– Лестницу. Разломанную в щепки.
Я кивнула, не совсем понимая, что означали обломки лестницы.
– И следы, мужские следы на земле под окном его комнаты. У прессы, конечно, сегодня праздник. Так что тебе лучше… ну, не знаю. Посмотрим. Если ты хочешь прочесть газеты, они в кухне. Но я бы не советовал. Но, пожалуйста, оденься для встречи с этим джентльменом.
Чарльз пошел за визитером, а я механически стала выполнять ежедневные утренние процедуры. Плеснула воды в лицо, провела щеткой по волосам и начала надевать домашнее платье, но обнаружила, что оно узко в бедрах. Пришлось надеть уродливое желто-черное платье для беременных. Я не смогла не отметить иронии происходящего – новая жизнь так зримо проявилась именно в этот день.
Потом я открыла дверь и вышла в коридор, совершенно не подготовленная к хаосу, который там творился. В детскую то входили, то выходили из нее какие-то люди. Еще большее их количество заляпало грязью все ковры в нижнем холле. Внизу в прихожей были поставлены столы. Я почувствовала холод и, перегнувшись через перила верхнего этажа, посмотрела вниз. Дверь парадного входа стояла открытая настежь: неужели она была открыта всю ночь? Я увидела несколько беспорядочно припаркованных машин, как будто они подъехали в спешке и просто были брошены на подъездной аллее.
– Миссис Линдберг?
Я обернулась. Маленький человечек в темно-синем костюме с прилизанными редкими рыжими волосами, с маленькими бегающими глазками стоял позади меня, держа в руках шляпу. Он был почти моего роста и рядом с моим мужем выглядел как бумажная кукла. Он напоминал иллюстрацию в одной из детских книжек Чарли – зловещего гаммельнского крысолова, самого похожего на крысу. Не хватало только дудочки.
– Да?
– Это тот человек, о котором я тебе говорил! – воскликнул Чарльз с непонятным энтузиазмом. – Пожалуйста, пройдите в комнату.
Он проводил этого странного незнакомца в мою комнату. Наш дом уже превратился в штаб-квартиру несчастья, как сказал Чарльз, но разве нельзя оставить мне хоть одну комнату? Не запачканную грязью, которая проникла уже во весь дом?
– Пожалуйста, – проговорила я, подняв голову и натянув на лицо официальное выражение.
Я жестом указала незнакомцу на стул, а Чарльз и я сели рядом на кровать.
– Миссис Линдберг, я благодарю вас до глубины души за то, что вы приняли меня. У меня есть информация, которую вы, я уверен, будете рады услышать.
В возбуждении маленький человечек смял свою фетровую шляпу. Его глаза светились, и худое бледное лицо стало даже симпатичным.
Мое сердце забилось, и я схватила Чарльза за руку.
– Да?
– Ваш ребенок, он в безопасности.
– Откуда, откуда вы знаете? – спросил Чарльз, сжимая мою руку.
– Он в безопасности, потому что его здесь нет, – человечек встал и начал расхаживать перед нами взад-вперед, – вы не знаете бога, вы поклоняетесь фальшивым идолам. Человек не был предназначен для того, чтобы летать, потому что бог не дал ему крыльев. Бог создал его по своему образу и подобию, а не уподобил птицам. Ваше дитя было отобрано у вас в наказание. Я чувствую свой долг поведать вам о ваших грехах и пробудить раскаяние в ваших сердцах. Если вы это сделаете, тогда Господь обязательно сочтет нужным вернуть вам вашего ребенка, но до тех пор…
Чарльз схватил человечка за руку. Мне показалось, что он хочет выбросить его в окно. Вместо этого он поднял его, протащил через всю комнату – у того смешно болтались ноги – и выбросил за дверь, крикнув: «Вышвырните отсюда этого идиота!» – после чего захлопнул дверь.
Меня трясло; кожа была холодной и влажной, я чувствовала в животе какое-то кружение – или это были толчки ребенка? Мне хотелось только одного – лечь и закрыть глаза, – только сначала отскрести и отмыть каждый дюйм этой комнаты, чтобы избавиться от присутствия этого ужасного незнакомца.
– Это была ошибка, – сказал Чарльз, и у меня появилось дикое желание расхохотаться. Этим так мало было сказано, – я не должен был приводить его к тебе, Энн, прости. Но мне тем не менее кажется, что мы должны выслушать каждого. Мы не можем знать, у кого есть информация, а кто пришел сюда с другими целями. Конечно, я сам должен был расспросить его сначала. Но он так настаивал – настаивал на том, чтобы увидеть тебя, а не меня. Я подумал: ну что же, может, он что-то знает. Я был не прав. Прости меня.
– О, Чарльз! Я не виню тебя.
Почему он стал таким отстраненным и официальным?
– Нет, Энн. Я ответственен за это. Я отвечаю за тебя, особенно сейчас, в твоем положении. Я могу защитить тебя, по крайней мере… – Он отвернулся и прочистил горло перед тем, как подойти к окну.
– Чарльз. – Я шагнула к нему, желая его как-то переубедить, напомнить, что он не один.
Но прежде, чем я сделала еще один шаг, он повернулся и взглянул на меня.
– Я организовал приезд твоей матери, – сказал он, – думаю, тебе понадобится ее присутствие.
– О!
Я снова почувствовала себя потерянной. Со страхом посмотрела в окно на незнакомых мужчин, топчущих луковицы цветов, которые я посадила прошлой осенью. Это тюльпаны, вспомнила я. Голландские белые тюльпаны. Чарли помогал мне. Он носил в корзинке круглые луковицы, потом высыпал их на землю и стал выкладывать в узоры, счастливо воркуя и называя их «тюли».
– Ты слышал что-нибудь про Элизабет? – спросила я Чарльза, стерев со щек следы слез, прежде чем повернуться. – Про Дуайта? Кон?
– Полиция оповещена, они в безопасности, – ответил он.
Мы посмотрели друг на друга и отвели глаза.
– Полицейские с ними разговаривали?
– Я разрешил им. Думаю, это может помочь делу. Энн, полковник Шварцкопф хотел бы побеседовать с тобой, когда ты сможешь. Он хочет поговорить также со слугами. В частности, с Бетти.
Бетти!
– Как она? – спросила я, почувствовав вину: я совсем забыла о ней.
Я не видела ее с прошлой ночи, когда она плача убежала к себе в комнату после того, как Чарльз вызвал полицию. Она так любила маленького Чарли – о, как я могла забыть о ней? Она, наверное, тоже вне себя от горя, как и я. Я должна немедленно пойти к ней.
– Конечно, это абсурд, – продолжал Чарльз, как будто не слышал моего вопроса, – персонал, естественно, вне подозрений. Я сказал об этом Шварцкопфу. Он согласен со мной, но ему нужно задать им кое-какие существенные вопросы, чтобы получить точное представление о времени, – я тоже буду при этом присутствовать. Но я отказал ему в том, чтобы они и их семейства проходили тест на полиграфе. В этом нет необходимости. И газетчики могут что-нибудь пронюхать и раздуть, как обычно.
– Хорошо, – тихо согласилась я.
– Я распоряжусь, чтобы завтрак подали наверх, – проговорил Чарльз, – постарайся немного приободриться. Очень важно не терять надежду. Ради ребенка.
– Знаю, – сказала я.
Мне хотелось убедить его, что я смогу быть сильной. Но я чувствовала, что, если внезапно меня заставят двигаться или просто сделать какой-нибудь неожиданный и неосторожный жест, я просто рассыплюсь на мелкие кусочки. Клетки и молекулы разлетятся по всей комнате – Шалтай-Болтай, как в детском стишке.
О, почему я не могла остановиться и перестать вспоминать детские стихи и сказки этим утром? Все напоминало мне о моем сыне. Все хорошее и все плохое.
Чарльз постоял еще немного, спиной ко мне. Потом его плечи распрямились, голова вздернулась вверх, и он большими шагами вышел из комнаты, не проронив больше ни слова – знаменитая дисциплина Линдбергов. Мой муж, отец моего ребенка исчез у меня на глазах. Теперь он был героем, в котором мы все нуждались, и больше всего он сам. Герой, которого я впервые увидела в кинохронике.
Вся королевская конница, вся королевская рать, мурлыкала я себе под нос, медленно возвращаясь к своей кровати и неся в себе надежду и страх, причем страх стал таким привычным, что я уже не могла представить себе жизнь без него. Он гнездился в глубине моего сердца, в моей утробе, рядом с моим нерожденным ребенком.
Ждать. Ждать. Ждать.
Это было все, что я могла делать. Это было все, чего от меня ожидали.
На следующий день мы получили почтовую открытку из Ньюарка, адресованную «Чарзу Линбергу, Принстон, Н. Й.». На ней было небрежно нацарапано: «Мальчик в порядке, инструкции позже, действуйте по ним». Там не было подписи и знака с тремя отверстиями, как в первом письме, но почерк был настолько похож, что полиция отнеслась к этому серьезно. «Мальчик в порядке» – я повторяла эти слова про себя, как мантру. Прошел следующий день, не принеся никакой информации от похитителей. Хотя от всего остального мира поступило множество сообщений: телефонных звонков, телеграмм, писем. Американские бойскауты находились в полной боевой готовности, и каждый дал торжественное обещание прочесать все дороги и тропы в стране в поисках моего ребенка. Женские институты и другие организации тоже предлагали свои услуги. Они занимались поквартирным обходом в поисках ребенка.
Президент Гувер, который только что проиграл свое переизбрание, предложил услуги недавно сознанного Федерального бюро расследований, во главе которого стоял человек по имени Эдгар Гувер. Полковник Шварцкопф отклонил его предложение, что я сочла мудрым поступком (хотя Гувер настоял на том, чтобы в городе было создано что-то вроде штаба, где он раздавал интервью всем, кто хотел его слушать). Но я не могла вообразить, как действующие из лучших побуждений люди, слонявшиеся вокруг моего дома, кравшие все, что можно было украсть, и делавшие попеременно то грустное, то мрачное выражение лица, могли нам хоть чем-то помочь.
Была призвана национальная гвардия. Фотография нашего ребенка – та, которую сделал Чарльз в его первый день рождения, – появлялась на первых страницах газет каждый божий день, и каждая газета торжественно обещала печатать ее, пока мальчика не найдут. Фото Чарли также появилось на обложке журнала «Тайм». Листовки с описанием похищения были расклеены в каждой телефонной будке в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Коннектикуте. В этих трех штатах также были установлены контрольно-пропускные пункты. Каждому, кто хоть отдаленно выглядел подозрительными – хотя это описание менялось с каждой минутой, – приказывали съехать на обочину, и их транспортные средства осматривались.
Второй раз за пять лет имя Чарльза Линдберга было у всех на устах. Второй раз за пять лет все молились за него, и по всей стране в церквях служили службы.
Те же самые радиокомментаторы, которые сообщали невероятные новости о перелете Чарльза в 1927 году, теперь каждые десять минут выходили со срочным информационным сообщением о поисках его похищенного сына. Всем репортерам было запрещено появляться в пределах наших владений после того ужасного утра, но это ничуть не мешало им сообщать все новые и новые подробности, как будто они там присутствовали. Каждый день я с удивлением читала, во что была одета накануне, выходя из дома (таких нарядов у меня никогда не было), о чем думала и чем занималась. Я читала бесчисленные колонки желтой прессы, прославлявшие мое «терпение мадонны», когда я «ожидала благополучного возвращения моего маленького орленка».
Была ли я терпелива? Возможно, так казалось со стороны тем, кто наблюдал за мной в моем домашнем заточении, которое я покидала лишь для коротких прогулок в серую мартовскую погоду, всегда в сопровождении почтительной и молчаливой группы полицейских. Но это было оцепенение, лишь со стороны напоминавшее терпение. Я не могла поверить, что этот цирк – уже продавались сувенирные фотографии моего ребенка прямо на въезде в наш дом – имел хоть какое-то отношение к моему драгоценному мальчику! Или к моему мужу. Или к моей жизни. Я просто отстранилась. Участвовать во всем этом означало подвергать опасности ребенка, которого я носила, – в этом я не сомневалась. А я не смогла бы вынести потерю обоих моих детей. Я не могла подвергнуть Чарльза такому испытанию.
Ситуация становилась все более фантастической и странной с каждой телеграммой, телефонным звонком, письмом. Медиумы обещали провести сеансы, чтобы определить, находится ли ребенок в «духовном мире». Безумные фанатики хотели изгнать злых духов из нашего дома; одной из них даже удалось пробраться мимо охранников с ведром свиной крови и нарисовать странный символ на нашей парадной двери, прежде чем ее вышвырнули вон.
Но самыми невероятными были предложения некоторых матерей отдать мне своих детей. Как могла мать добровольно расстаться со своим ребенком? И представление, что моего сына можно было просто заменить каким-нибудь другим ребенком. Меня трясло от гнева при одной этой мысли. Тем не менее мы получали десятки таких писем и телеграмм.
Чарльз пытался следить за всем, тщетно стараясь уберечь меня от самого плохого и постоянно твердя, что это лишь вопрос времени и он обязательно вернет мне Чарли. Он почти не ел, спал урывками. Большинство ночей он проводил, сидя в кресле в нашей спальне и глядя на меня, как будто боялся, что я тоже исчезну. Но когда я просыпалась, он с трудом мог смотреть мне в глаза.
Для полковника Шварцкопфа, для орд полицейских и детективов – для всего мира, затаившего дыхание, он оставался спокойным, хладнокровным летчиком, полностью контролирующим себя. Он велел Шварцкопфу и его подчиненным разбирать тысячи писем, доставлявшихся трижды в день в специальном почтовом автофургоне, выискивая малейшие намеки и зацепки, продолжать рыскать по нашему дому и саду в поисках улик. Но он дал понять, что только он один будет общаться с похитителями, и я слышала, как полковник Шварцкопф выразил свои первые сомнения по поводу правильности руководства Чарльза. Я узнала об этом, спускаясь вниз в кухню, чтобы взять стакан теплого молока.