Алиса Ганиева Праздничная гора
Алиса Ганиева, молодой прозаик и эссеист, лауреат премии «Дебют» (повесть «Салам тебе, Далгат!»).
Новый роман «Праздничная гора» (лонг-лист премии «Национальный бестселлер») – окно в кипучий, пестрый, разноязыкий и, увы, разрушающийся мир. Здесь соседствуют древние языческие обряды и современные ток-шоу, воздают хвалу Аллаху и делятся правилами съема девушек, думают с опаской о завтрашнем дне. Но вдруг стена, граница, разделяющая Россию и Кавказ, возникает взаправду… Власть, правительство – все это исчезает, на улицах спорят о том, кто виноват, поминая давние времена. Только теперь Шамиль, главный герой, начинает осознавать, что до этого толком не знал и не понимал ни своего народа, ни своей родни, ни своей невесты, ни даже самого себя.
Ганиева дает голос таким же молодым, как она. И при всей этнографической, иногда даже слегка утомительной, пестроте образов и речи другой такой честной и полной картины современного Кавказа в современной русской литературе пока нет.
Лиза Биргер. Коммерсант Weekend
Пролог
– Анвар, штопор неси! – весело крикнул Юсуп, взмахнув рукой.
Анвар побежал на кухню и сразу очутился в облаке просеянной муки. Зумруд стояла у стола, перебрасывая сито из одной ладони в другую, и восклицала:
– Ну ты представляешь, Гуля? Со студенческих лет ее знаю, двадцать лет, даже больше, и вся она была такая ироничная, такая, ты знаешь, острая на язык. Муж у нее лет десять назад в религию впал, поэтому она с ним развелась, свою жизнь менять не стала. И тут встречаю ее, а она мне говорит, мол, я, говорит, в хадж ездила. Я так удивилась, не верила долго. С кем, спрашиваю. Да с мужем, говорит, с бывшим.
– Ама-а-ан! – протянула полная Гуля, присаживаясь на стул в своей переливчатой кофте.
– Теперь молится, Уразу{Ураза-байрам – исламский праздник в честь окончания поста в месяц Рамадан (араб.).} держит. Я еще ей шутя посоветовала, мол, выходи теперь за него снова, раз вы так спелись. У него вообще-то уже новая жена и дети, но она может на этот раз и второй женой побыть.
– Вай, живет у нас напротив такая вторая жена, – махнула рукой Гуля. – Или, вернее, четвертая. Русская, ислам приняла, ходит закрытая. Муж на цементно-бетонном кем-то из главных работает. Приезжает к ней по пятницам с охраной. Представляешь? Идешь утром выносить мусор или в магазин, только дверь приоткроешь, а там, на лестнице, уже какой-то амбал стоит, дежурит, дергается на любой скрип. Потом этот, муж то есть, появляется. Только я его ни разу живьем не видела. Но и так понятно, когда он приходит. Она же к его приезду весь подъезд вылизывает…
– Анвар, штопор не в том ящике, – прервала ее Зумруд, мешая тесто. – Да, Гуля, я, честно говоря, не люблю закрытых.
– Слушай, так боюсь я, что моя Патя закроется, – заныла Гуля, разглаживая блестящую юбку и понижая голос. – К ней ведь один наш дальний родственник сватался, очень подозрительный. Без конца указания давал ей, как себя вести. Патя еще Уразу держала, потом в один день домой приходит, когда дождь шел, и плачет. Мне, говорит, вода в уши попала, теперь пост нарушился. Я такая злая стала. Не держи, говорю, Уразу. Попробуй, говорю, увижу тебя в хиджабе!
– И откуда у них такая мода берется? – пожала плечами Гуля.
Анвар схватил штопор и побежал в гостиную. Там над чем-то громко смеялись.
– Как говорится, приснилось аварцу, что его побили, на следующий день лег спать с толпой, – говорил очкастый Керим, пододвигая носатому Юсупу большой бокал.
Разлили кизлярский кагор и стали чокаться. Высокий Юсуп, лысый Керим, коренастый Мага, худощавый Анвар…
– А ты совсем не пьешь, Дибир? – спросил Юсуп у насупленного человека с забинтованным пальцем, до этого почти не встревавшего в разговор.
Тот покачал головой:
– Харам{В шариате запретные действия (араб.).}.
– Напиваться харам, я согласен, а кагор – это песня. Посмотри, какой тут букет, какой вкус. Лечебный напиток! Мне мама в детские годы бузу давала понемножку, для сердца.
Дибир, может, и хотел возразить, но по своему обыкновению промолчал, уставившись на тумбу со стоящим на ней металлическим козлом.
– Помню, – начал Керим, чавкая и поправляя съезжающие на нос очки, – как мы на виноградники ходили работать в советские времена. Поработаем, потом ведро перевернем, бьем, как в барабан, лезгинку танцуем. С нами еще Усман учился, потом его выгнали. Он больше всех выпивал, и сразу давай рубль просить.
– Какой Усман?
– Как какой? – переспросил Керим, орудуя вилкой. – Тот самый, который теперь святым стал, шейх Усман. Его выгнали, он сварщиком работал долго, потом вроде шапки какие-то продавал. А теперь к нему кое-кто за баракатом{Благословение, благодать (араб.).} ходит.
– Вах! – удивился Юсуп.
– «Вах», – сказал Ленин, и все подумали, что он даг, – вставил Керим.
Дибир поднял четырехугольное лицо и заелозил на стуле.
– Ты разве атеист, Керим? – спросил он, кашлянув.
Керим бросил вилку и воздел обе руки вверх:
– Все, все, я шейха не трогаю! Я ему рубль давал.
Анвар засмеялся.
– Знаешь, брат, в тебе такой же иблис{Злой дух, демон (араб.).} сидит, как в заблудших из леса. Вы живете под вечным васвасом{Болезненная подвластность человека злым силам (араб.).}. А какой пример ты им подаешь? – сурово процедил Дибир, кивая на Анвара и Магу.
– Какой пример подаю? – всплеснул руками Керим. – Работаю, пока вы молитесь.
– Зумруд! – закричал Юсуп, издалека почуяв надвигавшуюся ссору. – Неси чуду{Национальное дагестанское блюдо, блины с разнообразными вариациями начинки.}!
На кухне послышался шум. Дибир внимательно посмотрел на Керима, как ни в чем не бывало продолжавшего уплетать баклажаны, и, прошептав «бисмиля»{Сокращение от «бисмилляхи рахмани рахим» (араб.) – «во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного».}, тоже принялся накладывать себе овощи. Вошли женщины с двумя дымящимися блюдами.
– Выйдем покачаемся, – тихо буркнул Мага Анвару на ухо, подергивая плечами.
– Возвращайтесь, пока не остыло, – попросила Зумруд, увидев их уже в дверях.
В маленьком внутреннем дворике совсем смерклось. Не слышно было за воротами ни криков уличной ребятни, ни привычной музыки, ни хлопков вечерних рукопожатий.
– Как-то тихо сегодня, – заметил Анвар, подскакивая к турнику и подтягиваясь на длинных руках.
– А склепку можешь сделать? – спросил Мага.
– Да, смотри, я сделаю склепку, а потом солнце вперед и назад, – запальчиво отозвался Анвар и стал раскачивать ногами из стороны в сторону, готовясь выполнить упражнения.
Мага, посмеиваясь, наблюдал за его кувырканьем.
– Э, беспонтово делаешь, дай я.
– Я еще не закончил, – отозвался Анвар, вися на одной руке.
– Слушай, по-братски кулак покажи! – воскликнул Мага.
– Ну, – послушался Анвар, сжимая кулак свободной руки.
– Вот так очко свое ужми, ле! – захохотал Мага, сгоняя Анвара с турника.
Потом спросил:
– А этот Дибир кто такой?
– Знакомый наш.
– Суфий, да? Эти суфии только и знают, что свою чIанду{Вздор, белиберда (авар.).} Пророку приписывать, – сказал Мага и, быстро подтянувшись несколько раз, спрыгнул на землю. – Башир, же есть, с нашей селухи, он меня к камню водил одному. Это аждаха{Злое чудище (тюрк.).}, говорит.
– Какой аждаха?
– Вот такой! Устаз{Учитель тариката, учения популярного среди суфиев Дагестана. Тарикат проповедует путь духовного очищения и возвышения зачастую через аскетизм, отшельничество и мистические практики.} один народу сказки рассказывает. Жил, говорит, у нас один чабан, который чужих овец пас, а этот аждаха стал баранов у него воровать. Один раз своровал, второй раз своровал. И этот чабан, же есть, мышеваться тоже не стал. Э, говорит, возвращай баранов, а то люди на меня думают. Аждаха буксовать стал и ни в какую, бывает же. И раз, чабан взял стрелу и пустил в аждаху, и стрела ему в тело вошла и с другой стороны вышла. А потом чабан взял, попросил Аллаха, чтобы аждаха в камень превратился.
– И чего? Этот камень и есть аждаха? Похож хоть? – спросил Анвар, снова прыгая на турник и свешиваясь оттуда вниз головой.
– Там в нем дырка насквозь, короче. А так не похож ни разу. Башир верит, говорит, эта дырка как раз от стрелы, а голова, говорит, сама отвалилась потом.
– Что он, в горах камней, что ли, не видел? – засмеялся Анвар, продолжая висеть вниз головой.
– Там камней мало – место такое. Я Баширу сказал, же есть, бида{Новшество с оттенком ереси (араб.).} это, бида. А он стал меня вахом обзывать. У этих суфиев все, кто им не верит, – вахи!
В доме послышались звуки настраиваемого пандура. Мага вынул телефон и присел на корточки:
– Сейчас марчелле позвоню одной.
Анвар запрокинул свое слегка угреватое лицо к небу. Молодой месяц слабо светил там, в неподвижности, едва вылавливая из тьмы недостроенную мансарду, торчащий из стены холостой фонарь и бельевые веревки. Вдруг чуть выше веревок испуганно метнулась летучая мышь. Анвар завертелся, тщетно силясь увидеть, куда она полетела. Меж тем звуки пандура в доме окрепли, и полилась протяжная народная мелодия, необъяснимо сочетавшаяся с этим вечером. «Вот интересно, – подумал Анвар. – Я вижу эту связь, а тот, кто играет или ест сейчас в комнате, – не видит».
– А про Рохел-меэр слышал? Село заколдованное. Праздничная гора! То видно его, то нет. Говорят… Але, че ты, как ты? – перебил Мага сам себя, склабясь в трубку и отворачиваясь от Анвара. – Почему нельзя? Нормально разговаривай, е!.. Давай, да, подружек позови каких-нибудь и выскакивай… А че стало?.. Я про тебя все знаю, ты монашку не строй из себя… А че ты говоришь: я наезжаю – не наезжаю… Вот такая ты. Меня тоже не пригласила… А умняки не надо здесь кидать!..
Анвар зашел в дом. Юсуп, возвышаясь над столом, пел одну из народных песен, перебирая две нейлоновые струны пандура. Пение его сопровождалось ужимками и восклицаниями Керима «Ай!», «Уй!», «Мужчина!» и тому подобным. Раскрасневшаяся Гуля откинулась на диван, Дибир задумчиво смотрел на свой забинтованный палец. Зумруд беззвучно прищелкивала тонкими пальцами с осыпающейся мучной пыльцой, прикрыв глаза и поддаваясь течению напева.
Она видела себя, маленькую, в горском доме своей прабабушки, древней старухи, одетой в свободное туникообразное платье, слегка заправленное по бокам в широкие штаны. Под прабабушкиным ниспадающим вдоль спины каждодневным чохто{Национальный дагестанский женский головной убор. Сейчас чохто носят только редкие пожилые горянки.} прятался плоский обритый затылок, избавленный под старость от многолетнего бремени кос. Каждый день она уходила в горы на свой бедный скалистый участок и возвращалась, сгибаясь под стогом сена, с перепачканными землей полевыми орудиями.
Когда в селе играли свадьбы, прабабушка сидела с другими старухами на одной из плоских крыш, с Зумруд на руках, разглядывая танцоров и слушая шутки виночерпия. Черные наряды делали старух похожими на монашек, но в них не было ни капли смирения. Они нюхали или даже курили табак, читали друг другу едкие куплеты-экспромты, а вечерами ходили по гостям, закидывая внуков за спину, как стога сена или кувшины с водой.
Зумруд на мгновение представила соседский дом с большой верандой, покрытой ворсовым ковром. Там большая громкоголосая старуха покачивала самодельную деревянную люльку со связанным по рукам и ногам младенцем. Зумруд вспомнила, как щупала тогда детский матрасик с проделанной в положенном месте дырочкой. В нем хрустели пахучие травы, а в изголовье таился запрятанный нож…
Песня иссякла, и все захлопали.
– О чем это, Юсуп? – спросила Гуля, не знавшая аварского языка.
– О взятии Ахульго. О штурме главной твердыни имама Шамиля. Это я тебе примерно перевожу… Значит, много недель отражали мюриды атаки русских на неприступных скалах Ахульго, но врагов и вражеских пушек было слишком много… И тогда горянки надели черкески и сражались наравне с мужчинами, матери убивали своих детей и сами прыгали в пропасть, чтобы не достаться русским, дети с камнями кидались на врага, но крепость была взята, вот… Храбрый Шамиль все равно не попался в руки кяфирам, хоть и отдал в заложники любимого сына. Примерно так.
– Тогда иман{Вера в исламские догматы (араб.).} был у людей, не то, что сейчас, – заметил Дибир.
– А мне так нравились наши старые певцы! – сказала Зумруд, убирая выбившиеся пряди за уши. – Сейчас, посмотрите, одна попса, мелодии все краденые.
– А мне Сабина Гаджиева нравится, – возразила Гуля.
Зумруд махнула рукой:
– Ой, я в них не разбираюсь. Сабины-Мальвины… Раньше ведь настоящими голосами пели, слова тоже сами сочиняли. Теперь этого не понять.
– Ну, вечно ты недовольная, Зумруд! – протянула Гуля, улыбаясь. – Как ты с ней живешь, Юсуп?
Юсуп засмеялся.
– Да, ее дома не запрешь.
– Запирать не надо, – сказал Дибир, – женщина сама должна понимать, что Аллах не дал ей такой обязанности – обеспечивать семью, значит, пускай занимается домашними делами.
– Ты, Дибир, проповедь своей жене читай, – полушутя-полусерьезно обозлилась Зумруд. – А мне и так наши проповедники надоели. Идешь по улице – листовки суют, сядешь в маршрутку – газеты суют.
– Какие газеты?
– Ваши, исламские, – вмешался Керим. – Мне тоже надоели эти разносчики, честно говоря. Еще не отстают, главное. Сидим мы тут как-то в одном клубе, музыку нормальную слушаем. Вдруг является. Весь в белом, тюбетейка зеленая, пачка газет наперевес. Рустам ему нормально объяснил, что нам мешать не надо. Ушел вроде. Часу не прошло, снова возвращается. Наверное, забыл, что уже заходил.
– А ты бы взял у него газету и почитал! Тебе полезно было бы, – ответил Дибир.
Керим хихикнул.
– Мне полезно зарядку делать, давно, кстати, не делал, а время намаза мне знать не надо. Это для меня хапур-чапур{Чепуха, нелепица (авар.).} какой-то. Бамбарбия, как говорится, киргуду.
– Ты все шутишь, а в Судный день шутить не захочется, – возразил на это Дибир. – Ты же ученым себя считаешь, а явные науки изучать недостаточно, надо сокровенную науку изучить.
Зумруд подошла к окну и распахнула его настежь. Огни в частных домах соседей почему-то не горели. Было странно тихо для этого часа. Потом где-то залаяли собаки. В комнате оживились. Зумруд оглянулась и увидела в дверях входящего Абдул-Малика в полицейской форме и с ним неизвестного усатого человека лет сорока. За ними в прихожей маячил Мага.
– А-а-ассаламу алайкум! – обрадованно затянул Юсуп, вставая навстречу гостям. Начались обоюдные приветствия.
* * *Керим поднял бокал.
– Ну что, как говорится, выпьем за Родину, выпьем за Сталина! Сахльи{Восклицание во время чоканья, что-то вроде «на здоровье» (авар.).}.
Послышались восклицания «сахльи!» и звон бокалов.
– Ну как у вас там, на боевом фронте? – спросил Керим, глядя, как Абдул-Малик накладывает себе подогретые Зумруд чуду.
Абдул-Малик застыл на секунду, потом ответил тихо:
– Пусть Аллах покарает тех, чьи руки в крови.
– Валлах, пускай, – жалобно повторила за ним Гуля.
– Они думают, они святые, а мы муртады{Отступники (араб.).} грязные. Ничего подобного. Кто, как шакал, исподтишка убивает? Только они так убивают. Мажид «девятку» останавливал, оттуда огонь открыли, убили его. Джамала из дома по имени вызвали и в упор расстреляли. Курбанову в машину бомбу подложили. Салаха Ахмедова собственный сын помог убить!.. А рядовых сколько? Я сейчас из Губдена, мы им там шайтан-базар сделали…
– Мне знакомый оттуда сегодня звонил, – вмешался Керим, – говорит, ничего вы им особенного не сделали. Только шуму много, как всегда. Пока дом штурмовали, целая толпа стояла, наблюдала, а в толпе – местные ваххабиты. Все сельчане знали, что вот, стоят ваххабиты. Потом, после операции, они там на развалинах сидели, обсуждали, как и что.
– Ты че хочешь сказать? – угрожающе спросил Абдул-Малик.
– Я хочу сказать, что вы тоже знали, кто эти ребята, и сами же не взяли их. Потом еще чему-то удивляетесь.
– Приказа не было, мы без приказа никого не берем. Мы сами ничего не можем. Нужно бригады из Москвы дожидаться, – ответил Абдул-Малик.
– Кружишь… – сказал Мага. Но его никто не расслышал.
– Дайте человеку поесть, – попросила Зумруд. – А я пока тоже хочу тост поднять. За то, что у нас с Гулей пока еще есть возможность вот так сидеть и тосты говорить.
Все смущенно заусмехались.
Сквозь звон бокалов как будто звякнуло что-то еще. Сонный Анвар поднял голову и увидел мелко-мелко дрожащую люстру. Через мгновение дрожание прекратилась. Керим тоже посмотрел на люстру и почему-то вспомнил большое махачкалинское землетрясение. Тогда, в детстве, происходящее казалось романтическим приключением. Ему нравилось ночевать в палатке, пережидая бедствие в пересудах с Рашидом и Толиком или в возбужденной беготне по городу в просторных мальчишеских трусах.
Потом, в студенческие годы, Толик увлекся камнями, и как-то осенью Керим повез его в горы, где над родным селом нависал большой известняково-доломитовый гребень. Толик отправлялся на гребень верхом на осле, с провожатым мальчиком, вызывая шутливые толки на годекане{Место мужского сбора в дагестанских горных населенных пунктах. Изначально выполняло парламентские функции.}, где сельчане дни напролет грелись под старыми бурками. Когда Толик набрал в густом низкорослом лесу два мешка грибов и вывесил их сушиться у Керима на веранде, люди специально приходили посмотреть на эту странность. Сами они не собирали и не ели грибов, боясь отравиться.
– Я тут по делу, Юсуп, – сказал Абдул-Малик, вытирая губы салфеткой. – Вот Нурик, мой племянник родной, тоже…
Он кивнул на усатого молчаливого человека, и Юсуп подсел к ним поближе.
– Секретности особо нет, – начал Абдул-Малик вполголоса, играя кистями рук и опуская глаза. – О Кизилюрте речь. Там выборы в облсобрание, а Нурика не регистрируют. То одно, то другое их не устраивает. У нас все документы есть. Вчера Нурик ходил в избирком со своим джамаатом{Сообщество, коллектив. Сейчас получило дополнительное значение: «боевые салафитские группы, действующие на территории Северного Кавказа».}. Их туда охрана не пустила. Все равно два человека внутрь пробились, но у них в момент бумаги вырвали, назад вытолкали… Кошмар, слушай. Наши тоже не стерпели, и такая заваруха там стала. Драка, пистолеты… Моему двоюродному брату в плечо попали, другой в реанимации лежит. После этого молодежь решила дома жечь, старшие еле остановили. Сам подумай, наш тухум{В Дагестане – родовая община.} такое неуважение не оставит!