О неповиновении и другие эссе - Фромм Эрих Зелигманн 7 стр.


Эта вера коренится в качестве, без которого нельзя понять ни философию Рассела, ни его борьбу против войны, – в его любви к жизни.

Для многих людей это не значит особенно много: они полагают, что жизнь любят все. Разве человек не цепляется за жизнь, когда возникает угроза ей, разве он не получает удовольствия от жизни, не испытывает волнующих и возбуждающих ощущений?

Во-первых, люди не цепляются за жизнь, когда ей грозит уничтожение; как иначе можно было бы объяснить пассивность человечества перед угрозой ядерной катастрофы? Во-вторых, люди путают возбуждение с радостью, нервный трепет с любовью к жизни. Они «окружены изобилием, но не имеют радости». Факт заключается в том, что все достоинства, за которые превозносят капитализм – личная инициатива, готовность к рискам, независимость, – давно исчезли из индустриального общества; их можно обнаружить по большей части в вестернах и среди гангстеров. В бюрократизированном, централизованном индустриальном обществе, независимо от политической идеологии, все больше людей, которые по горло сыты жизнью и готовы умереть, чтобы избавиться от скуки. Это они утверждают: «Лучше мертвый, чем красный», но глубинная суть этого лозунга иная: «Лучше мертвый, чем живой». Как я уже говорил выше, конечная форма такой ориентации могла быть обнаружена среди фашистов, лозунгом которых было «Да здравствует смерть!». Никто не показал этого яснее, чем Мигель де Унамуно в своей последней речи в университете Саламанки, ректором которого он был в начале гражданской войны в Испании, в ответ на выступление генерала Миллана Астрея; любимый лозунг генерала «Viva la Muerte!» (Да здравствует смерть!) кто-то из его последователей выкрикнул из зала. Когда генерал закончил свое выступление, Унамуно поднялся и сказал: «Я только что слышал некрофильский и бессмысленный крик «Да здравствует смерть!». И я, проведший жизнь, высказывая парадоксы, вызывающие непонимание и гнев у других, я должен как эксперт сказать вам, что этот нелепый парадокс вызывает у меня отвращение. Генерал Миллан Астрей – калека. Пусть это будет сказано без всякого уничижительного подтекста. Он – инвалид войны. Инвалидом войны был и Сервантес. К несчастью, сейчас в Испании слишком много калек. И скоро их будет еще больше, если Бог не придет нам на помощь. Мне больно думать, что генерал Миллан Астрей будет определять характер массовой психологии. Калека, лишенный духовного величия Сервантеса, склонен искать зловещее удовлетворение, сея увечья вокруг себя». Миллан Астрей больше не мог сдерживаться. «Abajo la inteligencia! (Долой интеллигенцию!) – закричал он. – Да здравствует смерть!» Это вызвало поддержку фалангистов, однако Унамуно продолжал: «Здесь храм интеллекта, и я – его верховный жрец. Это вы оскверняете его священные стены. Вы выиграете, потому что грубой силы у вас более чем достаточно. Но вам не удастся убедить. Чтобы убедить, вам нужно принуждение. Чтобы принудить, вам потребовалось бы то, чего вы не имеете: Разум и Право в борьбе. Полагаю бесполезным призывать вас подумать об Испании. Я закончил».

Впрочем, влечение к смерти, которое Унамуно назвал некрофилией, не является продуктом одной только фашистской мысли. Это феномен, глубоко укорененный в культуре, в которой все более доминируют бюрократические организации крупных корпораций, правительств, армий, в которой центральную роль играют сделанные человеком вещи, приспособления, машины. Этот бюрократический индустриализм стремится превратить человеческие существа в вещи. Он хочет заместить природу техническими устройствами, живую материю неживой.

Одно из самых ранних проявлений такой любви к разрушению и к машинам – осуждение женщин (женщина – проявление жизни для мужчины, как и мужчина – проявление жизни для женщины) – может быть найдено в футуристическом манифесте Маринетти, одного из интеллектуальных предшественников итальянского фашизма (1909). Он писал: «4. Мы утверждаем, что величие мира обогащено новой красотой, красотой скорости. Мчащийся автомобиль, украшенный трубками, похожими на змей, выдыхающих взрывы, ревущий автомобиль, летящий словно шрапнель, прекраснее Ники Самофракийской. 5. Мы будем воспевать человека за рулем, идеальная стойка которого пронзает Землю, несущуюся по своей орбите… 8. Зачем нам оглядываться назад, когда мы можем вломиться в таинственные порталы Невозможного? Время и пространство умерли вчера. Мы уже живем в абсолютном, потому что уже создали скорость, вечную и вездесущую. 9. Мы желаем прославить войну – единственное, что оздоровляет мир, прославить милитаризм и патриотизм, прославить разрушающую руку анархиста, прославить прекрасные идеи, которые убивают, выразить презрение к женщине. 10. Мы желаем разрушить музеи и библиотеки, бороться против морали, феминизма, оппортунистической и утилитаристской мелочности».

Поистине нет большего различия между людьми, чем различие между теми, кто любит жизнь, и теми, кто любит смерть. Такая любовь к смерти – исключительно человеческое приобретение. Человек – единственное животное, способное скучать, он единственное животное, способное любить смерть. В то время как импотент (я не имею в виду сексуальную импотенцию) не может создать жизни, он может ее уничтожить и тем самым выйти за пределы жизни. Любовь к смерти среди живых – крайнее извращение. Есть истинные некрофилы, и они приветствуют войну и приближают ее, хотя по большей части не осознают своей мотивации и рационализируют свои желания, считая их служащими жизни, чести, свободе. Они, возможно, составляют меньшинство, но есть много людей, которые никогда не делали выбора между жизнью и смертью и которые нашли убежище в бизнесе, чтобы скрыть это. Они не приветствуют уничтожение, но не приветствуют и жизнь. Они лишены радости жизни, которая неизбежно яростно противилась бы войне.

Гёте однажды сказал, что самое глубокое различие между разными историческими периодами заключается в вере и неверии, и добавил, что все эпохи, в которые доминирует вера, – блестящие, вдохновляющие, плодотворные, в то время как те, в которые доминирует неверие, исчезают, потому что никто не хочет посвятить себя бесплодным делам. Гёте говорил о вере как о глубоко укорененной любви к жизни. Культуры, которые создают условия для любви к жизни, это также культуры веры; те, которые не могут породить такой любви, не порождают и веры.

Бертран Рассел – человек веры. Читая его книги и наблюдая за его борьбой за мир, видишь, что его любовь к жизни – главная движущая сила всей его личности. Он предостерегает мир от грядущего несчастья точно так же, как это делали пророки, потому что любит жизнь во всех ее формах и проявлениях. Он, как и пророки, не является детерминистом, утверждающим, что историческое будущее уже определено, он «альтернативщик», видящий ограниченные и оцениваемые альтернативы. Для нас альтернатива лежит между окончанием гонки ядерных вооружений и общим уничтожением. Заглушит ли голос этого пророка голоса обреченности и усталости, зависит от величины жизненной силы, которую сохранит мир и в особенности молодое поколение. Если нам предстоит исчезнуть, мы не можем утверждать, что не были предупреждены.

V. Пусть человек восторжествует

Когда средневековый мир развалился, казалось, что западный человек устремился к окончательному исполнению своих заветных мечтаний и чаяний. Он освободился от авторитета тоталитарной церкви, от груза традиционного мышления, от географических ограничений наполовину неизвестного мира. Он открыл для себя природу и индивида. Он осознал собственную силу, осознал свою способность сделаться хозяином природы и традиционно заданных обстоятельств. Он поверил, что сумеет объединить свое новорожденное чувство силы и рациональность с духовными ценностями гуманистической традиции, пророческие идеи мира и справедливости, принесенные веком мессианства и осуществляемые в историческом процессе, и греческую теоретическую мысль. За столетия, последовавшие за Возрождением и Реформацией, он построил новую науку, постепенно высвободившую неслыханные производительные силы и полностью изменившую материальный мир. Он создал политические системы, которые, казалось бы, гарантировали свободное и продуктивное развитие индивида, он сократил рабочий день настолько, что западный человек получил возможность наслаждаться свободным временем так, как его предки и мечтать не могли.

И все же где мы находимся сегодня?

Мир разделен на два лагеря: капиталистический и коммунистический. Оба они уверены, что обладают ключами к осуществлению вековечных чаяний человечества, оба утверждают, что хотя они должны сосуществовать, их системы несовместимы.

Правы ли они? Не находятся ли оба в процессе перехода в индустриальный нео-феодализм, в промышленное общество, которое направляют и которым манипулируют большие мощные бюрократии, в общество, в котором человек превращается в хорошо накормленный развлекающийся автомат, потерявший индивидуальность, независимость и гуманность? Должны ли мы примириться с тем фактом, что мы все в большей степени способны властвовать над природой и производить товары, но должны отказаться от надежды на новый мир солидарности и справедливости, что этот идеал выродится в пустую технологическую концепцию «прогресса»?

И все же где мы находимся сегодня?

Мир разделен на два лагеря: капиталистический и коммунистический. Оба они уверены, что обладают ключами к осуществлению вековечных чаяний человечества, оба утверждают, что хотя они должны сосуществовать, их системы несовместимы.

Правы ли они? Не находятся ли оба в процессе перехода в индустриальный нео-феодализм, в промышленное общество, которое направляют и которым манипулируют большие мощные бюрократии, в общество, в котором человек превращается в хорошо накормленный развлекающийся автомат, потерявший индивидуальность, независимость и гуманность? Должны ли мы примириться с тем фактом, что мы все в большей степени способны властвовать над природой и производить товары, но должны отказаться от надежды на новый мир солидарности и справедливости, что этот идеал выродится в пустую технологическую концепцию «прогресса»?

Разве нет иной альтернативы, чем выбор между капиталистическим и коммунистическим управленческим индустриализмом? Разве не можем мы построить индустриальное общество, в котором индивид сохранил бы свою роль активного, ответственного гражданина, контролирующего обстоятельства, а не подчиняющегося им? Неужели действительно экономическое процветание и раскрытие человеческой сущности несовместимы?

Капиталистический и коммунистический лагери соревнуются не только экономически и политически, они противостоят друг другу в смертельном страхе перед атомным нападением, которое сотрет с лица земли оба, если не цивилизацию в целом. Действительно, человек создал атомную бомбу, это стало результатом одного из его величайших интеллектуальных свершений. Однако он утратил власть над собственным созданием. Бомба стала его госпожой, и сила его творения сделалась его самым опасным врагом.

Есть ли еще время свернуть с этого пути? Можем ли мы преуспеть в изменении курса и стать хозяевами положения, а не позволить обстоятельствам нами управлять? Можем ли мы преодолеть глубоко укоренившееся варварство, заставляющее нас пытаться разрешить проблемы единственным способом, которым они никогда не могут быть разрешены, – силой, насилием, убийствами? Сможем ли мы уничтожить разрыв между нашими великими интеллектуальными достижениями и своей эмоциональной и моральной отсталостью?

Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо более детальное исследование современного положения западного человека.

Для большинства американцев успех нашей индустриальной организации представляется несомненным и всеобъемлющим. В наиболее развитых в промышленном отношении странах новые производительные силы – пар, электричество, нефть, атомная энергия – и новые формы организации труда – централизованное планирование, бюрократизация, усиление разделения функций, автоматизация – создали материальное богатство, уничтожили крайнюю бедность, в которой большинство населения жило еще столетие назад.

За последние сто лет рабочая неделя сократилась с семидесяти до сорока часов; увеличивающаяся автоматизация делает рабочий день все более коротким, предоставляя человеку неслыханно много свободного времени. Среднее образование получает каждый ребенок, а высшее – все бо́льшая часть населения. Кино, радио, телевидение, спорт и увлечения заполняют долгие часы, которые теперь человек имеет для отдыха.

Действительно, представляется, что впервые в истории огромное большинство – а скоро и все поголовно – в западном мире будут в первую очередь озабочены тем, чтобы жить, а не бороться за получение материальных средств к существованию. Представляется, что самые заветные мечты наших предков близки к осуществлению, что западный мир нашел ответ на вопрос о том, «что такое хорошая жизнь».

В то время как большинство жителей Северной Америки и Западной Европы все еще разделяют такой взгляд, растет число вдумчивых и восприимчивых людей, которые видят недостатки этой привлекательной картины. В первую очередь они замечают, что даже в самой богатой стране мира, США, пятая часть населения не участвует в хорошей жизни большинства, что большое число наших сограждан не достигают того стандарта материального благосостояния, который является основой достойного человеческого существования. Более того, они осознают, что более двух третей человечества, на протяжении столетий бывшие объектом западного колониализма, имеют уровень жизни, в десять-двадцать раз более низкий, чем наш собственный, а их ожидаемая продолжительность жизни вдвое меньше, чем у среднего американца.

Их поражают иррациональные противоречия нашей системы. В то время как миллионы наших соотечественников и сотни миллионов людей за границей не имеют достаточного пропитания, мы ограничиваем сельскохозяйственное производство и к тому же тратим сотни миллионов каждый год на хранение излишков. Мы обладаем изобилием, но не имеем радости жизни. Мы более богаты, но менее свободны. Мы больше потребляем, но мы – пустышки. У нас все больше атомного оружия, но мы все более беззащитны. Мы более образованы, но все меньше способны на критические суждения и убеждения. У нас процветает религия, но мы все больше становимся материалистами. Мы говорим об американских традициях, являющихся духовными традициями радикального гуманизма, но мы обвиняем в «антиамериканизме» тех, кто хочет применять эти традиции в современном обществе.

Однако даже если мы утешаем себя, как это делают многие, тем, что лишь несколько поколений отделяют Запад, а в будущем и весь мир от экономического изобилия, остается вопрос: что станет с человеком и куда он пойдет, если мы продолжим двигаться по дороге, избранной нашей индустриальной системой?

Чтобы понять, как те элементы, благодаря которым наша система преуспела в разрешении некоторых экономических проблем, ведут ко все возрастающей неспособности разрешать человеческие проблемы, необходимо изучить особенности, характеризующие капитализм XX столетия.

Концентрация капитала ведет к формированию гигантских предприятий, управляемых иерархически организованными бюрократиями. Огромные массы рабочих трудятся совместно, будучи частью необъятной производственной машины, которая, чтобы работать вообще, должна работать гладко, без трения, без перерывов. Промышленный рабочий и клерк становятся винтиками этой машины, их функции и действия определяются всей структурой организации, в которой они трудятся. На больших предприятиях легальное владение средствами производства отделено от управления и потеряло важность. Большие производства управляются бюрократическим руководством, которое формально им не владеет, но владеет социально. Эти управленцы не обладают качествами прежних собственников – личной инициативой, смелостью, готовностью рисковать; им свойственны качества бюрократа: отсутствие индивидуальности, безличность, осторожность, отсутствие воображения. Они управляют людьми и предметами и обращаются с людьми, как с предметами. Управленческий класс, хотя и не владеет предприятием легально, фактически его контролирует; он на самом деле не несет ответственности ни перед акционерами, ни перед работниками. На практике наиболее важные отрасли производства находятся в руках больших корпораций, которые управляются своими высшими служащими. Огромные корпорации, контролирующие экономику и в значительной степени политику страны, осуществляют нечто прямо противоположное демократическому процессу: они представляют собой силу, не подконтрольную тем, кем она управляет.

Помимо промышленной бюрократии, огромное большинство населения управляется и другими бюрократиями. В первую очередь это правительственная бюрократия (включая вооруженные силы), которая в той или иной форме влияет и направляет жизнь многих миллионов. Промышленная, военная и правительственная бюрократии все больше переплетаются между собой, и в своей деятельности, и в отношении персонала. С развитием все более крупных предприятий профсоюзы также превратились в большие бюрократические механизмы, в которых отдельный член почти не имеет права голоса. Многие профсоюзные лидеры стали управленцами-бюрократами, подобно промышленному руководству.

Как и следует из самой природы бюрократического управления, все эти бюрократии не имеют планов и видения будущего. Когда человек превращается в вещь, им и управляют, как вещью; управленцы сами превращаются в вещи, а вещи не имеют ни воли, ни видения, ни планов.

При бюрократическом управлении людьми демократический процесс вырождается в ритуал. Касается ли это собрания акционеров большой компании, политических выборов или собрания профсоюза, индивид утратил почти всякое влияние на принятие решений и лишен возможности активно в нем участвовать. В политической сфере в особенности выборы все более и более сводятся к плебисциту, когда избиратель может высказать предпочтение одному из двух списков профессиональных политиков, и лучшее, что может быть сказано о такой системе, – это что гражданином управляют с его согласия. Однако средства получения такого согласия – внушение и манипулирование; самые фундаментальные решения, определяющие внешнюю политику – мир или войну, – принимаются маленькими группами, едва ли известными среднему избирателю.

Назад Дальше