После этого, волей-неволей, я вынужден был жить несколько месяцев, никуда не отлучаясь, дома в Закавказье, а потом снова начал, движимый, конечно, как всегда, идеей фикс моего внутреннего мира, различные путешествия через всякого рода пустыни, целинные земли и джунгли.
И в это время в моем несчастном физическом теле я снова играл роль гостеприимного хозяина, во время их долгих визитов, для многих других деликатесов местного характера.
Среди таких новых гостей были почтенная "ашхабадская бединка", "бухарская малярия", "тибетская водянка" и многие другие, которые также, погостив у меня, оставили мне свои визитные карточки навсегда.
В последующие годы мой организм, хотя приобрел уже иммунитет против всех таких местных тонкостей, тем не менее не мог, конечно, из-за все увеличивающегося в нем напряжения, искоренить последствия прежних деликатесов.
В таких условиях перенапряжения проходили годы; затем для этого несчастного моего физического тела наступил еще один роковой год, 1902, когда я был пробит второй шальной пулей.
Это случилось в величественных горах Тибета за год до Англо-Тибетской войны.
В этот второй раз мое несчастное физическое тело сумело ускользнуть от рока благодаря тому, что рядом со мной было пять хороших врачей - трое с европейским образованием и два специалиста тибетской медицины, все пятеро, искренно преданные мне.
Через три или четыре месяца бессознательной жизни для меня
начался еще один год постоянного физического напряжения и необычных психологических изысканий и новшеств - а затем настал мой третий роковой год.
Это было в конце 1904 года в Закавказье, недалеко от Чиатурского тоннеля.
Говоря об этой третьей шальной пуле, я не могу здесь не воспользоваться случаем, к удовольствию одних и неудовольствию других моих сегодняшних знакомых, сказать теперь открыто об этой третьей пуле, что она была выпущена в меня, конечно, несознательно, каким-то "очаровашкой" из тех двух групп людей, которые, попав с одной стороны под влияние революционного психоза, а с другой во власть деспотических начальников, случайных выскочек, вместе заложили тогда, тоже, конечно, несознательно, краеугольный камень в основание действительно, по крайней мере сегодня, "великой России".
Тогда там проходили боевые действия между так называемой Русской Армией, в основном казаками, и так называемыми гурийцами.
Ввиду того факта, что определенные события моей жизни, начиная с этого третьего, почти фатального ранения, и до последнего времени, имели между собой, как я недавно заметил для себя, очень странную и в то же время очень определенную связь с точки зрения одного физического закона, я поэтому опишу некоторые из этих событий как можно подробнее.
Необходимо, прежде чем идти дальше, заметить здесь также, что вечером 6 ноября 1927 года, когда, хорошо выспавшись, я начал думать о сложившейся для меня ситуации, в моем сознании вспыхнула одна идея среди прочих, которая тогда показалась мне полностью абсурдной; но сейчас, неожиданно установив и за последние семь лет объяснив для себя различные факты, прежде неизвестные мне, я убедился без всякого сомнения, что она истинна.
Так вот, в период этой третьей пули со мной рядом был только один человек, и к тому же очень слабый. Как я узнал позже, он, думая, что ситуация и окружающие условия могли вызвать для меня очень нежелательные последствия, быстро нашел где-то осла и, положив меня, бывшего абсолютно без сознания, на него, погнал его спешно далеко в горы.
Там он положил меня в какую-то пещеру, а сам ушел искать помощи.
Он нашел какого-то "цирюльника-лекаря", необходимые бинты и вернулся с ними поздно вечером.
В пещере они никого не нашли и были очень удивлены, потому что ни я сам не мог уйти, ни кто-либо другой не мог войти туда, а относительно диких зверей им было очень хорошо известно, что в этом краю, кроме оленей, коз и овец, никаких животных не было.
Они заметили следы крови, но по ним нельзя было идти, потому что уже наступила ночь.
Только на следующее утро, когда начало светать, проведя всю ночь в беспокойстве и бесплодных поисках в лесу, они нашли меня между какими-то камнями, все еще живого и по всей видимости крепко спящего.
Цирюльник сразу отыскал какие-то корни, сделал из них мне временную перевязку, и дав инструкции моему слабому другу о том, что делать, немедленно куда-то удалился.
Поздно вечером он вернулся в сопровождении двух своих друзей, "хевсуров", с двухколесной повозкой, запряженной двумя мулами.
В этот вечер они отвезли меня еще дальше в горы и снова положили меня в пещеру, но на этот раз в большую, примыкавшую к другой огромной пещере, в которой, как позже выяснилось, сидели
и полулежали, возможно, размышляя о человеческой жизни прошлых и будущих эпох, несколько десятков мертвых хевсуров, "мумифицированных" разреженным воздухом этого возвышенного места.
В этой пещере, в которой они меня положили, в течение двух недель в присутствии вышеупомянутого слабого человека, цирюльника и одного молодого хевсура продолжалась во мне борьба между жизнью и смертью.
После этого мое здоровье стало улучшаться с такой скоростью, что спустя неделю мое сознание полностью возвратилось, и я уже мог двигаться с помощью кого-то и палки, и пару раз даже побывал на "тайной встрече" моих "бессмертных соседей".
К этому времени стало уже ясно в процессе гражданской войны, что верх, как говорится, взяла Русская Армия, и уже везде казаки выискивали и арестовывали всех "подозрительных" жителей, которые не были местными.
Поскольку я не был местным, а также знал способ мышления людей, подпавших под влияние "революционного психоза", я решил бежать из этих краев как можно скорее.
Учитывая создавшуюся обстановку в Закавказье в целом, и мои личные планы на будущее, я решил ехать в Закаспийскую область.
Продолжая испытывать невероятные физические страдания, я отправился в путь в компании вышеупомянутого слабого человека.
Я испытывал неимоверные страдания главным образом потому, что я должен был везде по пути сохранять вид, не вызывающий подозрений.
Вид, не вызывающий подозрений, был необходим, чтобы не стать жертвой этого "политического психоза".Дело в том, что в местах, где проходила железная дорога, лишь недавно был, так сказать, "достигнут высший градус" этого национального психоза, в данном случае между армянами и татарами, и некоторые особенные последствия этого человеческого бедствия все еще по инерции проявлялись.
Мое несчастье в данном случае состояло в том факте, что, имея "универсальную внешность", я выглядел для армян чистокровным татарином, а для татар чистокровным армянином.
Чтобы сделать этот длинный рассказ короче, я, всеми правдами и неправдами, в компании этого моего слабого друга и с помощью губной гармошки прибыл наконец в Закаспийскую область.
Эта губная гармошка, которую я обнаружил в кармане моего пальто, сослужила нам хорошую службу.
На этом оригинальном инструменте я тогда играл, могу признаться, неплохо - хотя я играл только две мелодии: "Сопки Маньчжурии" и вальс "Ожидание".
Прибыв в Закаспийскую область, мы решили на время пребывания остановиться в городе Ашхабаде.
Мы сняли две хорошие комнаты в частном доме с прелестным садом, и я мог наконец отдохнуть.
Однако на следующее утро мой единственный товарищ, уйдя в аптеку, чтобы достать для меня необходимые медикаменты, долго не возвращался.
Проходили часы, но он все не приходил... он не приходил.
Я начал беспокоиться главным образом потому, что знал, что он был здесь в первый раз и еще никого не знал.
Наступила ночь и у меня нет больше терпения... Я иду искать его.
Неожиданно, слушая мои вопросы, сын аптекаря говорит, что он видел, как этого самого молодого человека, который был у них утром, арестовали полицейские на улице недалеко от них и куда-то увели.
Что было делать? Куда идти? Я никого здесь не знаю и, кроме того, я едва способен двигаться, потому что за последние несколько дней я пришел в полное истощение.
Когда я выхожу из аптеки, на улице уже почти совсем темно.
Случайно мимо проезжает свободный экипаж. Я прошу отвезти меня в центр города, куда-нибудь поближе к базару, где после закрытия магазинов все еще продолжается жизнь.
Я решаю ехать туда в надежде на встречу, может быть, в каком-нибудь кафе или чайхане, с каким-нибудь моим знакомым.
Я едва передвигаюсь по узким улочкам, и мне попадаются только маленькие ашханы, в которых сидят только текинцы.
Я все больше и больше слабею, и в моих мыслях уже мелькает подозрение, что я могу потерять сознание.
Я сажусь на террасе перед первой же чайханой, которая мне попадается, и прошу немного зеленого чая.
Сделав несколько глотков, я прихожу в себя - слава Богу! - и смотрю в пространство, тускло освещенное уличным фонарем.
Я сажусь на террасе перед первой же чайханой, которая мне попадается, и прошу немного зеленого чая.
Сделав несколько глотков, я прихожу в себя - слава Богу! - и смотрю в пространство, тускло освещенное уличным фонарем.
Я вижу, что какой-то высокого роста человек с длинной бородой, в европейской одежде, проходит мимо чайханы.
Его лицо кажется мне знакомым, я смотрю на него, а он, приближаясь и также глядя на меня очень пристально, проходит мимо.
Проходя дальше, он оборачивается несколько раз и снова на меня смотрит.
Я решаю рискнуть и кричу ему вслед на армянском: "Либо я вас знаю, либо вы меня знаете!"
Он останавливается и, глядя на меня, вдруг восклицает: "А! Черный дьявол!", и идет ко мне.
Мне достаточно было услышать его голос, чтобы узнать, кто это.
Это был никто иной как мой дальний родственник, бывший переводчик полицейского суда.
И я также знал, что причиной его ссылки было то, что он вступил в тайную связь с любовницей шефа полиции.
Можете ли вы вообразить мое внутреннее ликование при этой встрече?
Я не буду описывать, как и о чем мы говорили, когда сидели на террасе маленькой чайханы, продолжая пить зеленый чай.
Я скажу только, что на следующее утро этот мой дальний родственник, бывший полицейский чиновник, пришел ко мне в сопровождении своего друга, лейтенанта полиции.
От них я узнал, во-первых, что с моим товарищем ничего серьезного не произошло.
Он был арестован только потому, что был здесь в первый раз и никто его никогда до этого не видел.
И поскольку везде было много опасных революционеров, он был арестован с единственной целью установления личности.
Это, они сказали, несложная вещь. Они напишут в то место, где был выдан его паспорт, и сделают запрос о его политической благонадежности; а если он должен, тем временем, развлекаться с блохами и вшами, что из этого? Испытать такое очень хорошо как подготовительное образование для дальнейшей жизни.
И во-вторых, прибавил мой дальний родственник, понижая голос, твое имя появилось в списке нарушителей спокойствия посетителей "Монмартра", мест фривольных развлечений.
Учитывая это, а также в связи с другими соображениями, я, все еще очень больной, решил покинуть также и это место, и как можно скорее. Тем более, что я никак не мог помочь моему другу.
Теперь совершенно один, и более того, с очень ограниченными средствами, я двинулся в направлении Центральной Азии.
Преодолев с невообразимыми трудностями всякого рода великие и малые препятствия, я прибыл в город Янгихисар в бывшем китайском Туркестане, где, с помощью моих старых друзей, я запасся деньгами, а затем оказался в том самом месте, где жил несколько лет назад, когда восстанавливал свое здоровье, пошатнувшееся из-за шальной пули номер два.
Это место расположено на юго-западной окраине пустыни Гоби и является в моем представлении самым изобильным и цветущим из всех частей поверхности нашей Земли.
А относительно воздуха в этой местности и его целебного влияния на каждого, кто его вдыхает, я скажу, что он поистине очистителей.
Если рай и ад существуют в реальности, и если они испускают какое-то излучение, то воздух в пространстве между этими двумя источниками был бы наверное именно таким.
Потому что на одной стороне - почва, которая почти буквально источает из себя, как из рога изобилия, всевозможные виды земной флоры и фауны и фоскалии, и сразу же рядом с этой изобильной почвой - пространство во много тысяч квадратных километров, представляющее в буквальном смысле ад, где не только ничего не растет, но все, что выросло в другом месте, случайно попадая в него, полностью разрушается за очень короткое время, не оставляя никакого следа.
Именно здесь, на этом маленьком, единственном в своем роде кусочке твердой поверхности нашей Земли, воздух которого, то есть наша вторая пища, берет свое начало и трансформируется между силами рая и ада, во мне происходило, в конце моего посещения этого места, а потом в другой раз в почти бредовом состоянии, точно такое же само-убеждение, в связи с которым в моем сознании, вечером 6 ноября, как я упомянул выше, промелькнула идея, которая показалась мне тогда полностью абсурдной.
В первый раз мои друзья привезли меня туда в бессознательном состоянии вскоре после того как я был ранен второй шальной пулей.
Вначале рядом со мной было много друзей, среди которых было пятеро вышеупомянутых врачей.
И когда, после возвращения сознания, я пошел на поправку, все они постепенно уехали, и я остался там с одним тибетцем и одним очень молодым кара-киргизом.
Живя там, вдали от людей всех типов и видов, в компании этих двух симпатичных людей, заботившихся обо мне почти по-матерински, и питаясь вышеупомянутым "очистительным воздухом", я за шесть недель поправился настолько, что уже хотел и был в состоянии в любой момент покинуть это целительное место.
Все уже было собрано и упаковано, и для продолжения путешествия мы ожидали только прибытия отца молодого кара-киргиза с его тремя верблюдами.
Так как у меня были сведения, что в одной из долин горы, называвшейся тогда "пик Александра III", находились в то время несколько русских офицеров, топографов Туркестанского Топографического Управления, среди который был один из моих очень хороших друзей, я настоял, чтобы мы сперва зашли к ним, а оттуда уже присоединились к какому-нибудь большому каравану и пошли сначала в Андижан, а затем в Закавказье, чтобы повидать моих родителей.
Я к тому времени, хотя еще и не вполне, как говорится, "твердо держался на ногах", но уже чувствовал себя довольно хорошо.
Была ночь; взошла полная луна. Следуя по пути случайных ассоциаций, мои мысли незаметно перешли снова к вопросу, который к этому времени окончательно трансформировался в idee fix моего внутреннего мира.
В продолжение всех этих мыслей об этом и под влиянием, с одной стороны, далекого глухого гула, создаваемого звуками миллиардов жизней всевозможных форм, а с другой стороны - внушающей ужас тишины, во мне постепенно выросла по отношению к самому себе критическая способность беспрецедентной силы.
Вначале мне вспомнились все мои ошибки в моих прежних поисках.
В то время как, с одной стороны, я продолжал констатировать свои ошибки и вообще несовершенства методов, до этого мною применявшихся, с другой стороны, мне становилось ясно, как мне следовало действовать в том или другом случае.
Я очень хорошо помню, как моя сила убывала от этих напряженных мыслей, и, пока это продолжалось, какая-то часть меня снова и снова побуждала меня встать и встряхнуться, чтобы остановить эти мысли, но я не мог этого сделать, так сильно я был поглощен этими самыми мыслями.
Я не знаю, чем бы все это кончилось, если бы в тот самый момент когда я инстинктивно начал чувствовать, что скоро потеряю сознание, возле меня не опустились на землю те самые три верблюда.
От этого я пришел в себя и встал.
К этому времени уже начало рассветать. Не спали также и мои молодые компаньоны, уже занимавшиеся приготовлениями к утренней жизни в пустыне.
Поговорив со стариком, мы решили использовать лунный свет и выходить в путь только по вечерам. Кроме того, за день верблюды могли хорошо отдохнуть.
Вместо того, чтобы лечь и немного поспать, я взял винтовку и дорожное ведро, сделанное из брезента, и пошел к близлежащему источнику очень холодной воды, находившемуся на самом краю пустыни.
Раздевшись, я стал очень медленно поливать себя этой холодной водой.
После этого, хотя я чувствовал себя очень хорошо умственно, физически я так ослабел, что, одевшись, был вынужден лечь на землю там же около источника.
А затем, в то время как я чувствовал себя таким слабым физически и очень хорошо освеженным умственно, во мне стало продолжаться то самое само-убеждение, суть которого запечатлилась в моем сознании навсегда и в связи с которым, вечером 6 ноября, промелькнула упомянутая идея.
Это было довольно давно, и я не помню буквально слов этого са-мо-убеждения, столь непохожего на мое обычное общее состояние.
Но, сохранив в себе, так сказать, его "вкус", я могу восстановить все это теперь очень точно, хотя и другими словами. Оно состояло в следующем:
Судя по улучшению моего здоровья в последние несколько дней, кажется, что я снова вернулся к жизни и волей-неволей должен буду влачить и дальше свое существование и ишачить так же, как раньше.
Боже мой! Возможно ли, что я должен буду испытывать вновь все то, что я пережил во все вместе взятые
периоды моего активного состояния, за полгода до этого моего последнего несчастья?
Не только испытывать чувства, сменяющие друг друга почти регулярно, стыда за внутренние и внешние проявления моего обычного бодрствующего состояния, и одиночества, разочарования, пресыщенности, и других, но, главным образом, везде быть преследуемым страхом "внутренней пустоты"?