Григорьев Сергей Тимофеевич На бородинском поле
Сергей Тимофеевич ГРИГОРЬЕВ
НА БОРОДИНСКОМ ПОЛЕ
Рассказ
________________________________________________________________
ОГЛАВЛЕНИЕ:
I II III IV V VI
________________________________________________________________
I
Завтра будет решительный бой. Накануне боя надо если не выспаться об этом Кутузову и думать не приходилось, - хоть бы уснуть часок-другой, а если нет, то дать отдохнуть измученному телу.
Чтобы уснуть, надо успокоиться. Чтобы успокоиться, надо прогнать заботу, тревогу, сомнения, надо забыться. Чтобы забыться, надо все снова передумать, пересмотреть. А голова устала до того, что путаются мысли, главное мешается с пустяками. И сердце, перегруженное за день, то замирает - и холодеют руки, то начнет колотиться - и в ушах поднимается шум.
Чтобы уснуть, Кутузов прибег к своему привычному средству. Уже раздетый, лежа в постели под теплым пуховым одеялом на взбитом в пену пуховике, Кутузов потребовал черного кофе и выпил целый кофейник крепкого горячего напитка.
Сердце забилось ровнее. По измученному телу разлилась сладкая истома. Камердинер погасил свет и, пожелав его светлости спокойной ночи и приятных снов, удалился.
Лежа на спине, Кутузов сладко потянулся, но не очень сильно, чтобы ноги не свела судорога - боль в икрах ног очень неприятна! Поясница перестала ныть. Прояснилось в голове, и вместо сумятицы явилась привычная обыденная мысль: "Все ли мной довольны? Кто недоволен? Чем?"
Этот вопрос Кутузов уже много лет привык задавать себе каждую ночь, отходя ко сну. И, перебирая свои поступки и речи за день, обычно приходил к заключению, что им остались за прошедший день все довольны, а если и не все, то недовольных было немного, или они были людьми незначительными, или их раздражил он сам нарочно, чтобы извлечь какую-либо пользу из их недовольства.
"А сам ты собой доволен?" - следовал последний строгий вопрос, обычно когда Кутузов уже наполовину погружался в сладкий сон. Он и служил ответом.
Все ли довольны? Кто недоволен? Чем?
Прежде всего: доволен ли Наполеон?
"О, конечно! Наполеон мной должен быть очень доволен! - подумал Кутузов, улыбаясь во тьме. - Как же! Он так стремился к решительному бою! Разбить и уничтожить мою армию - для Наполеона значит спасти себя от гибели и выиграть кампанию. Весь вечер французы ликовали, оттуда доносились крики солдат. Наверное, Наполеон им сказал: "Вот битва, которой мы желали, к которой стремились. Мы победим и получим заслуженный мир и отдых на прекрасных зимних квартирах в Москве, где всего много - веселья, хлеба и вина!" Значит, и армия моего противника довольна мной, что я остановил свою армию и готов сразиться.
В Петербурге?.. Там тоже будут довольны. Туда поскакал курьер с извещением, что армия остановилась для сражения. "Позиция, на которой я остановился, при селе Бородине, в двенадцати верстах впереди Можайска, одна из наилучших, какую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить посредством искусства. Желательно, чтобы неприятель атаковал нас на сей позиции; в таком случае я имею большую надежду к победе", мысленно повторял Кутузов слова своего донесения государю. Государь - он будет доволен этим донесением и затаит вороватую надежду, что на Бородинском поле Кутузов свернет себе шею, чтобы Александр Павлович мог сказать: "Вот видите, я был против него, а вы все хотели - пеняйте на себя!"
В свете известие, привезенное курьером, вызовет радостное волнение петербургское дворянство, указавшее Александру Павловичу на Кутузова, будет довольно, что их избранник оправдал надежды. Доволен будет английский посол лорд Каткэрт - сегодня его уполномоченный при штабе русской армии полковник Вильсон сиял, что с англичанами бывает редко.
Доволен Багратион - он давно ждал и желал решительного боя.
Доволен полковник Толь, генерал-квартирмейстер*, что ему выпало на долю счастье выбрать поле для сражения и составить диспозицию боя**.
_______________
* Г е н е р а л-к в а р т и р м е й с т е р - руководитель
военных операций.
** Д и с п о з и ц и я - расписание и план сражения.
Генерал Беннигсен тоже доволен, он лелеет тайную мечту, что Кутузов потерпит неудачу, его отставят со срамом, и кто же, как не Беннигсен, займет его место!
И московский генерал-губернатор Федор Растопчин доволен, что Наполеону загородили дорогу в Москву.
Даже Барклай как будто доволен. Кутузов оставил ему в командование первую армию - и завтра генерал покажет, что он не такой уж бездарный полководец, и личной храбростью и отвагой в бою снимет с себя тяжкое обвинение в измене.
Довольны генералы, офицеры и солдаты - отступление без боя оскорбляло их. Командиры говорили, что отступление без боя - позор для русского оружия. Солдаты издевались, говоря: "Должно быть, наши командиры боятся изорвать французские мундиры о русские штыки!"
"Да, все довольны - и друзья мои, и враги, - думал Кутузов, - и никто не боится смерти. Да. А если кто и боится, то стыдно признаться".
Кутузов перебрал все встречи и разговоры минувшего дня, то, что ему предлагали сделать и что он сам решил.
Он старался никого не обидеть, со всеми был одинаково ровен и ласков, принимал каждое предложение, а предложения сыпались со всех сторон. Каждому из окружающих Кутузова хотелось исправить упущенное, улучшить сделанное, пополнить позабытое, показать свои умение, знание, опыт. Кутузов всем отвечал: "Да, сделай так, голубчик!" или: "Распорядитесь, граф, об этом!", "Съезди посмотри!" Тысячу раз Кутузов сказал: "Да!" И ни одного раза: "Нет!" Даже в том случае, когда он видел, что предлагают что-нибудь неисполнимое, он отвечал: "Да, надо бы это сделать". Не все советы и предложения были умные и шли к делу, и, полусоглашаясь: "Попробуй, голубчик, можно ли так!" - Кутузов остерегался одного - внести путаницу в передвижение войск, артиллерии, зарядных ящиков и обозов. Но все эти передвижения и трудно, почти невозможно было переменить - все постепенно заняло назначенные места, чтобы исполнить задуманное. Полковник Толь доложил Кутузову мнение немецкого офицера Клаузевица, что надо отодвинуть значительно глубже назад по старой Смоленской дороге корпус генерала Тучкова. Кутузов не сказал, что солдаты устали, что им надо дать отдых перед боем и не затевать новых движений, а ответил: "Да, так было бы лучше. Жаль, что не сказал мне раньше!" Клаузевиц понял, что Кутузов считает его дельным офицером, что немцу доставило удовольствие. А Клаузевиц не любил Кутузова.
Осталось задать последний вопрос:
"Все довольны тобой. Ну, а ты сам доволен ли собой?"
И, как всегда бывало в удачные дни, ответом на это явился сон.
Перед тем как уснуть, Кутузов протянул руку к брегету под подушкой и нажал кнопку: часы нежно прозвонили два. До рассвета оставалось три часа. Кутузов уснул спокойно и сладко.
* * *
Наполеон в своей палатке у села Валуева на столбовой дороге не мог уснуть и не давал отдохнуть своим приближенным. Он не раздевался, его знобило. Он то и дело вскакивал с койки, выбегал из палатки посмотреть, не ушли ли русские, не веря адъютантам, которые прекрасно понимали, как и сам Наполеон, что русские не могут уйти. Наполеон задавал адъютантам и другие вопросы, в тревоге, что не все распоряжения его выполнены, но не слушал ответов, тут же забывал, о чем спрашивал. Наконец на рассвете Наполеон задремал. Его тотчас разбудили: явился ординарец от Нея - маршал испрашивал позволения начать бой. Наполеон вскочил с койки и выбежал из палатки. В лицо ему из-под нахмуренной тучи глянуло кровавое око солнца... Наполеону подали коня. Блестящая свита командиров, одетых в разные мундиры, в шляпах с плюмажем, в киверах с султанами, в медвежьих шапках пустилась вслед Наполеону - он поскакал к селу Шевардину.
II
Кутузова разбудил близкий пушечный выстрел. Пока Кутузов умывался и его облачал камердинер, выяснилось, что пушечный выстрел - случайный. У Наполеона стало обычным начинать бой по сигналу пушки. На этот раз первым выстрелило русское орудие. Командиру полевой батареи в колыхании утреннего тумана показалось, что движется неприятель. Он приказал выстрелить. Об этом и доложил Кутузову ординарец его Голицын. Кутузов молча покачал головой.
В столовой кипел самовар. Полковник Толь поздравил светлейшего, как всегда, с добрым утром и прибавил, что "есть еще время".
- Спасибо, голубчик, - ответил Кутузов, как будто он признавал, что во власти его генерал-квартирмейстера распоряжаться временем.
К чаю подали любимые блинчики Кутузова с малиновым вареньем. Кушая чай, Кутузов ни о чем не спрашивал Голицына и Толя. Слуга в белых нитяных перчатках наливал всем им чаю. Отхлебывая чай, Толь хмурился - ему хотелось сообщить главнокомандующему что-нибудь значительное или спросить о чем-либо неотложном - и не мог придумать ничего: безмятежное спокойствие заспанного лица его светлости запрещало всякие вопросы.
- Утро свежее. Туман. День будет солнечным, - доложил Толь.
И опять Кутузов поблагодарил своего распорядительного генерал-квартирмейстера и прибавил:
- Блинчики сегодня удались...
- Так точно, ваша светлость, - согласился Толь.
Он обрадовался похвале, хотя она относилась к повару и его искусству.
Они вышли втроем, накинув плащи, к подъезду. Казак подал Кутузову его лошадку и помог светлейшему взгромоздиться в седло. Кутузов затрусил на своем коньке к месту, избранному им для себя за Горками, на холмике: оно издали приметно по флажку на пике, заранее воткнутой в землю. Следуя Кутузову, сдерживали застоявшихся коней Толь и Голицын. Толь - на игривой рыжей кобыле с обрезанным хвостом и подстриженной гривой. Голицын - на огромном гнедом кирасирском коне. Позади казак, держа под мышкой складной стул с ковровым сиденьем, все уговаривал коня: "Не балуйся!"
Потянул ветерок. Туман рассеялся. Флажок на пике с черным орлом, перекрещенным синим андреевским крестом, весело плескался.
Казак обскакал Кутузова, спешился, раскинул стул и помог Кутузову слезть.
Кряхтя, Кутузов сел на стул. С французской стороны глухо ударила пушка. Кутузов снял фуражку и перекрестился мелким петербургским крестом; "почистил пуговицы", как говорят солдаты.
Впереди от холма, примерно в версте, затрещали выстрелы - это егеря отстреливались: должно быть, там французы наступали. Что там, нельзя было видеть из-за кустов.
От Шевардина загрохотали французские орудия. Им ответили со стороны села Семеновского русские пушки. Бой начался.
Кутузов сидел на раздвижном табурете спиной к солнцу. Оно приятно пригревало. Прямо перед Кутузовым, за речкой, село Бородино, и оттуда слабо доносилась ружейная трескотня.
После приятных минут за мирным чайным столом и встряски на коне Кутузовым овладела обычная у стариков утренняя полудремота. Кутузов не боролся с нею, зная, что она пройдет скоро сама собой, она не мешала думать и принимать решения - напротив, голова Кутузова работала помимо его воли и без усилия. Кутузов думал о Наполеоне.
Полувековой военный опыт Кутузова помогал ему безошибочно судить о том, что делается на боевом поле. Он хорошо знал и понимал Наполеона и поэтому не ждал от него ничего нового. Наполеон любил сравнивать сражение с игрой в шахматы, а поле битвы - с шахматной доской. Он привык двигать войсками с той же легкостью, с какой шахматист двигает фигуры на шашечнице. А маршалов своих Наполеон давно превратил в простые пешки.
III
Мгновенный сон объял Кутузова, но, вдруг воспрянув, он со стыдом подумал, что сейчас решается судьба отечества, а он задремал! Ему почудилось даже, что кто-то позади него прошептал: "Смотрите, он клюет носом!" "Неужели я клюнул?" - со страхом подумал Кутузов и взглянул в лицо полковника Толя. Почтительно склонившись, полковник ждал ответа на свой вопрос, только что им заданный.
- Да, да, голубчик, поезжай, посмотри сам...
Толь молча поклонился.
Кутузов ему ласково улыбнулся, блеснув глазом. Сквозь маску взрослого, которую уже носил Карл Федорович (ему исполнилось 35 лет), ясно проглянуло детское лицо Карлуши Толя, ученика сухопутного шляхетного корпуса. На лице полковника Толя верховный главнокомандующий русских сил, действующих против Наполеона, прочитал то самое старательное выражение, которое видел на нем Кутузов много лет тому назад. Начальник кадетского корпуса генерал-майор Кутузов в меншиковском дворце на Неве экзаменует кадета выпускного класса Толя по тактике. "Способный мальчик!" - подумал Кутузов и говорит:
"Я, голубчик, сегодня же тебя выпустил бы в гвардию. Из тебя выйдет хороший квартирмейстер. Чинов еще успеешь нахватать. Останься лучше на годик в корпусе. Я с тобой займусь..."
Толь согласился. Кутузов еще год сам ему давал уроки вождения войск и с блестящей аттестацией выпустил его по квартирмейстерской части. И вот сегодня полковник Толь держит у Кутузова экзамен на полководца...
Все это промелькнуло в голове Кутузова мгновенным ярким сном. Кутузов расправил плечи и стряхнул наваждение сна: он знал по опыту, что больше утренних мгновений забытья не повторится. Ясная мысль мелькнула в голове: "Мы их заставим выложить карты на стол!"
Толь ловко впрыгнул в седло и проскакал перед Кутузовым налево.
- Хороший мальчик! - вслух подумал Кутузов по-французски.
- Вы изволите приказать, ваша светлость? - тоже по-французски ответил, став перед Кутузовым, его ординарец Голицын.
"Этот навсегда останется мальчиком, - думал Кутузов, молча любуясь Голицыным. - До чего хорош!"
У Голицыных в роду высокий рост, почему они и попадали из Пажеского корпуса в лейб-гвардии кирасирский полк. По-юношески тощий Голицын при росте великана казался еще выше. Он сбросил плащ на руки казака, и только тут Кутузов увидел, что Голицын в полной парадной форме корнета кирасирского полка. На голове сверкающая каска, увенчанная серебряным двуглавым орлом, на руках перчатки с раструбами; палаш на портупее из золоченых цепочек концом стальных ножен касался земли. Лицо Голицына сияло отвагой юности, а глаза горели готовностью кинуться по приказанию Кутузова куда угодно: он ждал самых опасных поручений.
- Корнет Голицын, - строго сказал Кутузов, - хотя форма одежды не объявлялась, ваш парад неуместен. Здесь бой, а не праздник. После боя доложитесь командиру эскадрона.
Лицо Голицына погасло.
- Переодеваться я тебя не пошлю, - обычным ласковым тоном продолжал Кутузов. - Поезжай, голубчик, в резерв артиллерии - выдвинуть Багратиону еще... сколько?
Кутузов прислушался к орудийному грому в левой части поля.
- У Наполеона против Багратиона, наверное, больше двухсот. У Багратиона полсотни пушек. Прикажи моим именем довести их число до двух сотен. Пусть Багратион моим именем, если захочет, прикажет вывезти на линию огня еще сколько нужно... Ведь мы с Бонапартом оба - артиллеристы.
Голицын поскакал исполнять приказание. За спиной Кутузова послышался оживленный, но сдержанный говор. У кутузовского знака собрались лица его свиты и штабные генералы (все были в походной форме) и тихо переговаривались, ожидая, когда Кутузов повернется к ним, чтобы обменяться приветствиями. Кутузов не оборачивался. Он не обернулся и услышав, что разговор стал общим: кто-то, вероятно, не одобрил его распоряжения, отданного им Голицыну. Кутузов догадывался кто и не ошибся. Из кучки за спиной Кутузова выступил вперед генерал Беннигсен и, склоняясь к правому его уху, сказал:
- Ваша светлость, если вам угодно...
Кутузов поник головой и сделал вид, что задремал...
Беннигсен отступил назад, повернулся к генералам и, пожав плечами, прошептал:
- Он, кажется, заснул!
* * *
Наполеон решил сам руководить главной ударной группой войск. Ей предстояло атаковать левое крыло русской армии. Поэтому Наполеон избрал себе место во время боя впереди Шевардинского редута. На этот редут французы наткнулись утром 5 сентября. Весь день и ночь на 6 сентября русские защищали редут с такой настойчивостью и отвагой, что Наполеону пришлось ввести в бой очень крупные силы. Он предполагал, что этот редут передовое укрепление русского фронта - защищает левое крыло русской позиции. Сначала Наполеон думал взять редут конной атакой. Все атаки конницы окончились неудачей. Наполеон штурмовал редут двумя дивизиями пехоты. Русские ответили штыковой контратакой и отбили штурм. Тогда Наполеон направил против Шевардина около 40 тысяч отборных войск, и к ночи на 6-е число редут пал. Русские войска отошли в полночь, очевидно выполняя приказание главного командования; бой прекратился.
По числу убитых Наполеон убедился, что против его 40 тысяч сражалось едва 10 тысяч русских. Они погибли все, защищая редут. Особенно удивило Наполеона, что в бою не было взято пленных. А наутро Наполеон увидел, что Шевардинский редут никак не связан с передовой линией русских войск. Если сравнивать сражение с шахматной партией, то оказывалось, что Шевардинский редут был пешкой, выдвинутой вперед на два хода. Итак, Кутузов сделал первый ход, захватив инициативу в свой руки, - он играл белыми, а Наполеону предоставил играть черными. Наполеон избрал неправильный ответ и только наутро понял, что со стороны Кутузова шевардинский бой являлся сознательной "жертвой пешки". Наполеону пришлось играть сомнительную партию. Изменять план сражения в виду неприятеля, передвигая на новые поля крупные силы, стянутые к Шевардину, было поздно. Кутузов играл "гамбит"; то есть заставив Наполеона взять пешку, тем самым дал ему подножку. "Надо продолжать партию осторожно, избегая сложных комбинаций, отвоевывая у противника важные поля шахматной доски", - думал Наполеон. Кутузов связал его волю: эта связанность, сознание несвободы усиливали дурное настроение Наполеона, вызванное значительными потерями в шевардинском бою. Недаром Кутузов слыл хитрым обманщиком. Сам Наполеон звал его "хитрой старой лисой".