— Можно выпить с вами?
Рядом стоял высокий брюнет в мундире полковника и как-то двусмысленно улыбался.
Они поднесли рюмки к губам и выпили. Полковник протянул руку.
— Вареда.
— Дызма, — как эхо отозвался Никодим и пожал руку.
— Поздравляю вас, — наклонился к Дызме полковник. — Здорово вы осадили этого Терковского. Я все видел.
Дызма залился краской.
«Ну, — подумал он, — сейчас этот меня выставит. Но как деликатно подбирается!»
— Еще и сейчас кровь закипает у вас при мысли об этом болване, — и полковник захохотал. — Поздравляю, пан… Дызма. Терковский давно не получал такого урока. Ваше здоровье!
— Ерунда! Жаль только… салата и тарелочки. Вареда снова расхохотался.
— Шутить изволите! Я вижу, вы остряк, пан Дызма! Ваше здоровье! Знаете что, — добавил он, ставя рюмку на поднос, — ведь это превосходная шутка: Терковский — ерунда, жаль салата!
Полковник был в восторге и хохотал не переставая. Вместе с ним смеялся и Дызма с бутербродом во рту, хоть и не мог сообразить, что, собственно, так радует полковника.
Вареда угостил Дызму папиросой, и оба отошли к окну. Едва закурили, к ним стремительной походкой приблизился невысокий светловолосый, седеющий мужчина с неподвижно-стеклянными глазами.
— Вацек! — крикнул он. — Дай-ка папиросу. Забыл свои.
Полковник вновь вынул серебряный портсигар.
— Прошу. Позволь представить тебе: пан Дызма! Пан министр Яшунский!
Дызма весь съежился: никогда в жизни он не видел министра. Когда в Лыскове в почтовой конторе говорили о министре, то в этом слове было что-то нереальное, отвлеченное, что-то бесконечно далекое и недосягаемое… Благоговейно пожал он протянутую руку.
— Вообрази только, — заговорил полковник, — у пана Дызмы был сейчас инцидент с этим болваном Терковским.
— Ах! Это вы? Что ты говоришь! — оживился министр. — Слыхал, слыхал. Ну-ну!
— Мало того, заметь себе, — продолжал полковник, — когда я поздравил пана Дызму, он мне на это: «Терковский — ерунда, салата жалко!» Представь себе: салата!
Оба расхохотались, и Дызма невольно стал им вторить. Внезапно министр замолк и многозначительно заметил:
— Участь самонадеянных людей. Лезет напропалую, скотина, пока его не пошлют к чертовой матери, и тут оказывается, он не стоит и…
— Салата! — подхватил полковник Вареда.
Все опять расхохотались, а министр, взяв Дызму под руку, весело сказал:
— Во всяком случае, пан Дызма, искренне поздравляю вас. Искренне. Если б в нашей стране было побольше таких людей, как вы, которые никому потачки не дают, мы занимали бы иное положение. Нам нужны люди сильные.
Подошли несколько мужчин, и завязался общий разговор.
Дызма успокоился. Под влиянием сытости и выпитого коньяка нервное напряжение улеглось. Сначала ему казалось, что его принимают за кого-то другого, может быть его однофамильца, — кто знает, а вдруг здесь, в Варшаве, есть у него какой-нибудь родственник? Однако потом пришел к выводу, что просто все считают его своим потому, что он выругал какого-то Терковского. Кто этот Терковский? Тоже, конечно, какая-нибудь шишка.
Все взвесив, Дызма решил, что самое лучшее — как можно скорее смыться. Особенное беспокойство внушал ему стоявший в отдалении пожилой господин, который внимательно наблюдал за ним. Он даже делал кое-какие маневры, чтобы заглянуть Дызме в лицо.
«Вот дьявол! Что этому старому хрену нужно?»
И вскоре он получил ответ. Пожилой господин остановил проходившего мимо кельнера и, кивнув головой на Дызму, шепнул ему что-то. Кельнер поклонился и подошел к Дызме.
— Вас просят на минуточку.
Выхода не было. О бегстве не могло быть и речи. Никодим хмуро глянул на старичка и двинулся вперед. Но тот заулыбался и торопливо зашепелявил:
— Тысячу раз простите, если не ошибаюсь, я имел честь познакомиться с вами в прошлом году, на съезде промышленников в Кракове. Не помните? В апреле… Леон Куницкий…
Маленькая нервная рука настойчиво потянулась к Дызме.
— Леон Куницкий!
— Никодим Дызма! Вы ошибаетесь: я в Кракове никогда не был. Вы, наверно, меня с кем-то спутали.
Старичок стал извиняться, оправдываться и так быстро затараторил, что Дызма едва мог понять его.
— Да, да, разумеется, старики видят худо… Рассеянность, прошу прощения, но все равно, очень рад. Знакомых у меня здесь почти нет. Досадно, не с кем даже словом перемолвиться. А ведь мне надо решить сейчас одно дело, вот и попросил приятеля достать пригласительный билет, да разве сам справишься… Я, было, обрадовался, — неугомонно тараторил старик, — да, обрадовался, когда встретил вас и увидел, что вы в близких отношениях с министром земледелия. Я решил: знакомый… окажет услугу и представит пану министру Яшунскому. Но тысячу, тысячу извинений!
— Не за что.
— О нет, нет, я оторвал вас от приятной беседы с паном министром, но, видите ли, я провинциал, у нас в деревне все попросту, без церемоний.
«Ишь понесло», — подумал Дызма.
— Тысячу раз извините, — не унимался Куницкий. — А что бы вам стоило оказать старику услугу?
— Какую услугу? — удивился Дызма.
— Ах, я не навязываюсь, но если бы вы, пан Дызма, соблаговолили, скажем, представить меня пану министру, то он видел бы во мне знакомого своего друга…
— Друга? — откровенно изумился Дызма.
— Хе-хе-хе!.. Не отпирайтесь, почтеннейший: я своими ушами слышал ваш разговор с паном министром. Хоть я стар и подслеповат, но слух у меня отличный. Уж ручаюсь, если вы представите меня… Скажете, например, пану министру: «Дорогой пан министр, разрешите представить вам моего хорошего знакомого Леона Куницкого…» — о, это будет совсем иное дело!..
— Что вы, пан Куницкий… — запротестовал Дызма.
— Не навязываюсь, не навязываюсь… хе-хе-хе!.. Но был бы вам чрезвычайно признателен. Что вам это стоит?
Открылись двери в соседний зал. Гости зашевелились и сгрудились у входа. Проходя мимо Дызмы, министр Яшунский улыбнулся и сказал своим спутникам:
— Герой сегодняшнего вечера.
Подтолкнув Дызму, Куницкий изогнулся в поклоне. Дызма машинально выпалил:
— Позвольте представить вам папа Куницкого, моего старого знакомого.
Лицо министра выразило удивление. Не успел он рта открыть, как Кунацкий стал трясти ему руку и разразился нескончаемой тирадой: он, дескать, счастлив познакомиться с таким замечательным государственным деятелем, которому отечество, и, в частности, земледелие, а тем более лесоводство, обязано многим; он всю жизнь, дескать, будет помнить эту минуту, ибо сам он как землевладелец и лесопромышленник может оценить заслуги в этой области; однако, увы, не все подчиненные пана министра способны понять его великие руководящие идеи, и, тем не менее, этого можно достичь; к тому же он, Куницкий, неоплатный должник любезного пана Дызмы, который соблаговолил его представить пану министру.
Поток красноречия лился так бурно, что изумленный до крайности министр смог лишь пробормотать:
— Очень приятно.
Но когда назойливый старик повел речь о казенных лесах в Гродненском воеводстве и о каких-то лесопильнях, министр оборвал его:
— Увольте меня от этого хоть на банкете. А то мне нечего будет делать в министерстве.
Он подал руку Дызме, кивнул Куницкому и ушел. — Крепкий орешек этот ваш министр, — заметил Куницкий. — Не ожидал. И всегда он такой?
— Всегда, — на всякий случай ответил Дызма. Официальное торжество кончилось. Гостей пригласили ужинать в ресторан.
Старик увязался за Дызмой. За столом сел рядом и болтал без умолку. У Дызмы голова пошла кругом. Правда, причиной тому был, по-видимому, коньяк да две-три рюмки вина. Росла усталость, клонило ко сну. Хотя желудок был набит уже до отказа, время от времени приходилось приниматься то за еду, то за питье, и это было просто мучительно. Дызма стад уже с удовольствием подумывать о том, как он, возвратившись к себе на Луцкую, поставит складную койку у окна и завалится спать. Завтра воскресенье — дадут поспать, пожалуй, до десяти.
Но Куницкий взял его под руку.
— Дорогой мой, не откажите в любезности, еще только одиннадцать, давайте выпьем по рюмке доброго венгерского. Я остановился тут же, в Европейской, на втором этаже. У меня к вам большая просьба. Ну, дорогой пан Дызма, ведь вы мне не откажете? Посидим в тишине, в покое… за рюмкой доброго винца… А? На полчасика, на четверть часика только…
И он потащил Дызму почти насильно. Они вышли в вестибюль и вскоре очутились в просторном номере. Куницкий позвонил, велел подать венгерского.
Меж тем вращающаяся стеклянная дверь внизу с каждым оборотом выбрасывала наружу мужчин в цилиндрах и дам в нарядных туалетах. У края тротуара швейцар выкрикнул:
— Машина пана Яшунского! Подкатил блестящий лимузин.
— Машина пана Яшунского! Подкатил блестящий лимузин.
Слушай-ка, Ванек, как фамилия этот твоего приятеля, который так отбрил Терковского? — спросил министр, прощаясь с полковником Варедой.
— Парень что надо! — с решительностью заявил нетвердо державшийся на ногах полковник. — Фамилия его Дызма. Отбрил, как полагается.
Наверно, помещик или промышленник, раз он в дружбе с Куницким. У того был процесс в связи с поставкой шпал. Говорю тебе: молодец! За словом в карман не лезет.
— Да, это, верно, сильный характер. Верю во френологию. Череп выдвинут вперед, и сильно развита нижняя челюсть. Верю во френологию. Ну, прощай.
Загудел мотор, хлопнули дверцы. Полковник остался на тротуаре.
— Нализался, что ли, шут его возьми, — говорил сам с собой Вареда. — Что общего — характер и хронология?
ГЛАВА 2
Настольная лампа с зеленым низким абажуром выхватывала из темноты только маленький круг плюшевой скатерти, коробку с сигарами, замшелую бутылку и две рюмки с янтарной жидкостью. В глубине комнаты неясно рисовались очертания мебели.
Дызма повалился в мягкое кресло, полузакрыл глаза. Его разморило, он наверняка заснул бы под этот монотонный голос, который, точно бусины на нитку, нанизывал друг на друга слова, если б время от времени по другую сторону стола в освещенном лампой кругу не мелькали белая манишка и седые волосы его тщедушного собеседника.
Маленькие зоркие, назойливые глазки буравили сумрак, стараясь поймать взгляд Дызмы.
— Вот как туго приходится из-за бюрократизма этих мелких провинциальных чиновников. Придиркам конца-краю нет. Прикрываются циркулярами, уставами, и всё для того, чтобы разорить меня и лишить куска хлеба моих рабочих. Пан Дызма, честное слово, вы — единственное мое спасение.
— Я? — удивился Дызма.
— Вы, — убежденно повторил Куницкий. — Верите ли, четвертый раз выезжаю все по тому же делу в Варшаву. И я решил: если на этот раз не одолею этого олуха, этого крючкотвора Ольшевского, если не добьюсь в министерстве древесины из казенных лесов на человеческих условиях, то шабаш! Ликвидирую все! Продаю евреям лесопильню, мебельную фабрику, бумажную фабрику, целлюлозную — все спущу за бесценок, что со мной потом будет — не знаю. Наверно, пущу себе пулю в лоб! Ваше здоровье, пан Дызма, — закончил свою тираду Куницкий и залпом осушил рюмку.
— Но чем же я могу вам помочь?
— Хе-хе-хе! Шутите, уважаемый. Чуточку доброй воли, чуточку… О, прошу прощения, я отлично понимаю, что вы на это потратите бесценное время, ну и… расходы потребуются… Но при таких связях… хо-хо!
Он придвинул стул и заговорил совсем по-другому:
— Скажу прямо — если бы передо мной очутился вдруг волшебник и сказал: «Куницкий! Я все тебе устрою, выгоню в три шеи этого кретина Ольшевского, на место управляющего посажу такого, с которым можно будет разговаривать по-человечески, выхлопочу для тебя хорошую партию дерева… Что ты мне дашь взамен?» — я бы не задумываясь ответил: «Волшебник! Тридцать, ну тридцать пять тысяч наличными! Клянусь богом! Десять — тут же на месте, остальные — по окончании».
Куницкий ждал ответа, но Дызма молчал. Он понял, что старик предлагает ему взятку за то, чего он, Никодим Дызма, сделать не в состоянии, даже если пройдется на бровях. Колоссальная сумма, значимость которой далеко выходила за пределы его понятий, даже мечтании, еще больше подчеркивала нереальность сделки. Ну, предложи Куницкий триста — пятьсот злотых, дело утратило бы всю свою невероятность и представилось бы ему как выгодный случай околпачить старика. В голове Дызмы даже мелькнула мысль: не пугнуть ли Куницкого, что он донесет на него в полицию. Может, тот даст злотых пятьдесят отступного. В Лыскове писарь мирового суда Юрчак заработал таким путем целую сотню. Но писарь другое дело: он сидит у себя в канцелярии, он лицо должностное…
Молчание Дызмы обескуражило Куницкого: он не знал, что и думать. Не зашел ли он слишком далеко? Не оскорбился ли Дызма?.. Это было бы катастрофой. Он исчерпал уже все связи и влияния, выбросил кучу денег, потерял уйму времени. А теперь еще и это… Старик решил тотчас все исправить и сгладить неприятное ощущение.
— Ну, конечно, волшебников сейчас нет, хе-хе-хе… Да и трудно требовать даже от самого доброжелательного, самого искреннего друга, чтоб он занимался делами, о которых знает только понаслышке. Ведь так?
— Разумеется.
— Знаете что? Идея! Пан Дызма, дорогой друг, окажите мне честь, приезжайте ко мне на несколько недель в Коборово. Вы отдохнете, развлечетесь в деревне… Чудесный воздух, верховая езда, моторная лодка на озере… А заодно присмотритесь к моему хозяйству, лесопилке… Ну, золотко мое, решено?
Это новое предложение так ошарашило Дызму, что он просто рот разинул. Куницкий же не переставал настаивать. Расхваливал преимущества отдыха в деревне, в сосновом бору; уверял, что его дамы будут ему благодарны за столь приятный сюрприз, как приезд гостя из столицы.
— Но, пан Куницкий, — прервал его Дызма, — где уж мне думать об отдыхе! Я и так слишком много отдыхаю.
— О, этого никогда не бывает слишком!
Я безработный, — криво усмехнулся Дызма.
Он ожидал увидеть на лице старика разочарование, изумление. Но тот только расхохотался.
— Хе-хе-хе! Ну и шутник! Безработный! Ну разумеется, с торговлей, с промышленностью сейчас плохо, нелегко добиться доходного места. А на государственной службе много почету, мало денег. Оклады чиновников, даже на высших должностях, оставляют желать лучшего.
— Это мне отчасти знакомо, — подтвердил Дызма, — сам три года на казенной службе состоял.
Вдруг Куницкого осенило.
«Ну и ловкач, братец ты май, — подумал он. — Тем лучше, если даром не хочешь».
— Дорогой пан Дызма! Как только с вами познакомился, сразу на меня нашло наитие: вы посланы мне богом. Если б это только оправдалось! Пан Дызма, золотой пан Никодим, обстоятельства с обеих сторон так удачно складываются! Вы ищете хорошей должности, а я уже дожил до того возраста, когда у человека силы на исходе. Уважаемый друг! Не сердитесь на дерзость… Но что бы вы сказали, если б я вам предложил взять на себя… ну, скажем, управление моими имениями и фабриками. Не подумайте, что это пустяк. Хозяйство сложное, взглядом не окинешь!
— Не знаю, справлюсь ли я. Я ничего в этом не смыслю, — откровенно признался Дызма.
— О, вы быстро освоитесь, — возразил Куницкий. — Впрочем, с фабриками я сам как-нибудь справлюсь. А вот разъезжать все время, толкаться по канцеляриям, добиваться милостей у какого-то Ольшевского, вести делав министерствах — для всего этого я слишком стар. Тут надо кого-нибудь поэнергичней, со связями, перед кем разные там Ольшевские хвост подожмут. Да и помоложе меня. Вам еще небось и сорока нет?
— Тридцать шесть.
— Вот это возраст! Дорогой мой, не откажите: у вас будут удобные комнаты по вашему выбору — или рядом с нами в доме, или в отдельном флигеле. Лошади, машина в вашем распоряжении. Хорошая кухня. Близко от города. Захочется проведать своих друзей в Варшаве — сделайте одолжение. Что касается условий — не стесняйтесь, предлагайте сами.
— Гм, — буркнул Дызма, — право, не знаю.
— Ну, скажем, так: тантьема в тридцать процентов от прибыли, которой вы добьетесь. Идет?
— Идет, — кивнул головой Дызма, толком не уяснив себе, на что соглашается.
— А оклад, скажем… две тысячи в месяц.
— Сколько? — удивился Дызма.
— Ну две тысячи пятьсот. Да разъездные, кроме того. Идет? Руку!
Дызма машинально пожал маленькую руку старика.
А тот, порозовевший, улыбающийся, вынул огромное вечное перо, ни на секунду не закрывая рта, заполнил мелкими округлыми буквами четвертушку листа и подсунул Дызме. И в то время как пан Никодим украшая свою фамилию затейливым, давно изобретенным росчерком, Куницкий отсчитывал из пузатого бумажника шелестящие ассигнации.
— Вот пять тысяч аванса, прошу покорнейше. А теперь…
И он стал обсуждать вопросы, связанные с отъездом Никодима.
Через несколько минут, когда в коридоре затихли шаги Дызмы, Куницкий встал посреди комнаты, и, потирая руки, прошепелявил:
— Ну, старик Куницкий, кто посмеет сказать, что ты не умеешь устраивать дела!
И правда, Леон Куницкий славился необычайной изворотливостью и редко ошибался: удачно намечал сделки и молниеносно их осуществлял.
Светало. На позеленевшем куполе неба кое-где мерцали потухающие звезды. Ровные ряды фонарей сочили болезненно-мутный свет.
Никодим шел по городу, и эхо его шагов гулко звучало в пустоте улиц.
Обрывки впечатлений путались и мелькали в голове, точно стеклышки калейдоскопа. Он чувствовал — все, что произошло, имеет для него огромное значение, но понять сущность событий был не способен. Он чувствовал, что нежданно-негаданно на него свалилось счастье, но не мог постичь, что оно означало, откуда взялось.