Вадим Викторович Шарапов На всех фронтах
Каждое утро все они слушали радио.
Собирались в столовой, молча переглядывались, занимаясь своими делами. В этой столовой поместиться могли все, размерами она была почти с теннисный корт. Маршальский особняк, особые привилегии. "Иногда ночью я боюсь здесь потеряться", – однажды признался один из внуков. Все посмеялись.
Радио, прерывая поток веселых песен и шуточных передач, вдруг замолкало и роняло в притихшую комнату фразы – хорошо поставленным голосом диктора, размеренным и спокойным, словно говоривший читал сводку, глядя на невидимый метроном. Рядом с маршальской радиолой, корпус красного дерева которой был инкрустирован серебром, висела подробнейшая цветная карта Империи. Конечно, карты висели в этом доме повсюду, и самая большая – в библиотеке. Но здешняя карта тоже занимала всю стену. Дослушав диктора, кто-нибудь обязательно вставал, подходил к стене и долго искал в ящичке маленький синий флажок. Найдя, втыкал его, отмечая продвижение врага, и виновато, даже как-то воровато, стараясь не встречаться взглядом, выходил из столовой, скрываясь в переходах особняка.
Враг двигался быстро, несмотря на яростное сопротивление армии. Линия фронта ползла, неуклонно заглатывая города и поселки, огибая горные хребты и крупные озера, перекидывая щупальца через реки. Империя содрогалась под ударами чужих войск. Все знали, что вот-вот наступит время, когда даже чудо уже не сможет остановить последний бросок. Впрочем, на чудо никто и не надеялся.
Самое интересное – никто и не хотел надеяться. Шок сменился оцепенением, которое превратилось в привычку.
Жизнь шла как обычно. Даже кинотеатры не закрылись, хотя теперь перед каждым фильмом обязательно крутили несколько агитационных роликов. Белозубые солдаты грозно улыбались в зал, примыкая штыки к винтовкам; стаи самолетов заслоняли небо. В каждом таком ролике был только слабый намек на врага, на то, что война где-то рядом. Ни разу не мелькнула чужая каска, и солдаты улыбались, словно бы давая понять: не волнуйтесь, это тоже учения, только большие и затянувшиеся. Из кинотеатров выходили в хорошем настроении. Продуктов в магазинах тоже хватало, никто не ограничивал свободу передвижения. Только в коротких очередях, которые иногда сами собой возникали – обычно за билетами на новый фильм или модную пьесу – делились слухами и сплетнями. Они вспыхивали то тут, то там, их происхождения никто не знал.
– Я Вам говорю как на духу, понимаете, – тихо, но убежденно, доверительно глядя в глаза собеседнице, говорил пожилой мужчина с ухоженной седой шевелюрой, – победа не за горами. Я абсолютно верно знаю, что их армия уже остановлена. В отрогах Южных гор случилось землетрясение, сразу несколько дивизий в полном составе… Что? Ну, конечно же, оно случилось не просто так! Уверяю Вас, наши ученые не зря свой хлеб кушают…
– Зинаида Алексеевна, вы кому верите?! – в другой очереди краснолицая полная женщина в модном пальто говорила по телефону. – Вы кому верите? Вы мне верьте! Мой брат служит в штабе Самого… И уж он-то мне не соврет! Это все полная ерунда, Зиночка, полная чушь. Сейчас наши заманят их поглубже, и одним махом, понимаете?! Одним махом!
Слухи вспыхивали и гасли, каждый был сам себе стратегом и с легкостью двигал иллюзорные армии направо и налево, даже не читая газет. Империя словно радовалась тому, что ее ожидает. Поезда ходили по расписанию, свет и горячая вода были в каждом доме. Не беспокойтесь. Ждите. Ждите. Ждите.
Никто не знал, что творилось там, куда уже дотянулись синие стрелы на картах. Ни звука, ни сообщения в иностранных газетах. Город за городом скрывался в неизвестности, прерывая обмен телефонными разговорами, телеграммами, радиосигналами. От Империи отпиливали кусок за куском, а ее огромное тело до сих пор не чувствовало боли.
Почти.
* * *
Маршал умирал уже давно, но сейчас, кажется, болезнь миновала все стадии и приблизилась к финалу, словно шахматная партия, в конце которой есть только один исход, как бы ни изощрялся игрок, фигуры которого заперты в углу доски. Лежа в кровати, опутанный проводами датчиков, он дышал, потому что машина дышала за него. Врачи были довольны – удачный случай, все коллеги единодушны в диагнозе "не жилец"; брать на себя ответственность за увешанный всеми государственными наградами полутруп никто не стал бы в одиночку.
Когда диагноз прояснился, пригласили родственников. Они съехались мгновенно, будто этого ждали – хотя, конечно ждали, готовились, хватались за трубку при каждом звонке телефона. Маршал должен был оставить многое, прямоугольный конверт завещания в темноте сейфа хранил чье-то счастье.
Они появлялись целыми семьями, и особняк равнодушно открывал перед ними двери комнат – больше, больше, еще больше. Места было много.
Каждое утро все они слушали радио. И после обязательного ритуала с флажками поворачивали головы к врачу, который входил с ежедневным докладом. Было бы можно, они бы втыкали флажки не в карту, а прямо в старческое тело, отмечая продвижение невидимой армии, захватывавшей плацдармы в легких, оккупировавшей печень и желудок. Никакой капитуляции, полное уничтожение. Но маршал не умирал, и белый конверт лежал в сейфе.
Он давно уже не чувствовал боли, тело не подчинялось ему, хотя иногда будто кто-то рывком раздергивал занавески, и маршал успевал увидеть потолок комнаты и услышать, о чем говорят люди, которые неслышно ходят рядом, думая, что он ничего не понимает.
Сегодня он очнулся и услышал, как где-то за неплотно прикрытой дверью мальчишеский голос читает, запинаясь и повторяя слова:
– В этой славной битве Империя одержала убедительную победу над превосходящими силами врага. Волчье поле – так издавна называлась эта местность. Интересно, что даже сейчас среди населения этого района бытует поверье о том, что одержать победу войскам Империи помог ураган, который был призван на головы армии неприятеля молитвами в полевых храмах. Это суеверие стойко держится среди…
– Что ты бубнишь! – раздраженный мужской голос прервал чтение. – Еще раз и сначала! Тебе завтра это на уроке истории рассказывать.
Младший внук воспитывает сына, понял маршал. Хороший парнишка… как его зовут? Но память упорно не хотела выдавать имя, вместо этого он словно провалился в мешанину картин и звуков.
…– Куда прешь?! Вали их всех здесь, на краю! – сержант был неумолим, он выхватил из чехла нож и полоснул по постромкам обозной лошади. – Вали, я говорю! Прямо ко рву!
Он обернулся, увидев молодого офицера, скривился в усмешке.
– Исполняем, ваше благородие, уже почти все.
– Где пленные? – спросил офицер. Он был юн ("Недавно из училища", – подумал сержант), усы только пробивались на губе. Но глаза смотрели холодно, без испуга и растерянности.
– Две тысячи примерно, – махнул рукой сержант, – вон там, за холмом.
– Всех сюда, ко рву. Расставить. Пулеметы поднести.
Сержант окаменел.
– Что-то неясно? – поднял бровь офицер.
– Ваше благородие… Зачем? У нас тут и без того хватает, вон уж сколько бочек отравы вылили.
– Выполнять.
Сержант заглянул в глаза юному офицеру, и заледенел, смолк. Вскинул ладонь под козырек. Через пять минут колонна пленных показалась из-за холма. Через полчаса – затрещали пулеметы.
"Мы делали так неделю. Сколько там, на этом Волчьем поле, было истрачено патронов? Не сосчитать. Лошади, люди, собаки – все в эти рвы, а сверху заливать химией и поджигать. И вентиляторы, турбины у всех рвов. Ураган… Это мы сделали этот ураган. Как звали того сержанта, который хотел мне возразить? Не помню. Уже не помню. Зато в учебниках все написано как надо. Пусть будет так".
Маршал снова начал проваливаться в черноту, наполненную болью изношенного тела. Наверно, он застонал, потому что кто-то подошел, несколько голосов обменялись короткими фразами. Короткий укол в руку. Тишина.
Ненадолго.
– Послушайте, маршал.
Он открыл глаза и огляделся. Комната была знакомой – штабной зал с огромным круглым столом, окруженным креслами. Зал был пуст, на столе не было карты, и кресло сейчас было занято только одно, в котором сидел он сам, положив руки на подлокотники. Нет, стоп. Кресло напротив тоже не пустовало.
Маршал быстро оглядел себя – он сидел в мундире со всеми наградами и орденскими лентами. Фуражка лежала рядом на столе.
– Послушайте, маршал.
Сидящий напротив человек кого-то ему напоминал. Грубое лицо, пересеченное шрамом ото лба до подбородка, истрепанная камуфляжная форма. Руки, которые человек неподвижно держал на столе, были костистыми, со сбитыми костяшками пальцев, коротко остриженными ногтями и въевшейся в поры несмываемой грязью. Маршал вспомнил и удивился.
– Сержант? Э-э…
– Неважно, маршал. В сущности, меня давно нет в живых. Но я рад, что Вы помните.
– Волчье поле… – медленно произнес маршал. Спохватился:
– Я брежу. Сейчас я умираю. Странно, что я это понимаю.
– Именно так, – сержант невозмутимо закурил мятую сигарету. – Но пока еще не умерли совсем… скажите, маршал, Вам известно положение на фронте?
– Я давно не следил за новостями, – маршал ответил раздраженно. Неожиданно для себя он понял, что это было самым невыносимым в его болезни. Быть манекеном, куклой, которую ворочают с боку на бок, и не знать, как живет его Империя – вот уж правда, хорошенький конец для солдата.
Сержант ткнул пальцем в стол, и маршал увидел, что на полированной дубовой столешнице лежит карта. Синие стрелы на ней ползли вперед, на глазах тянулись к столице, замыкая ее в клещи. Он застонал от ярости, забил кулаком по столу, сминая околыш фуражки.
– Понимаю Ваши чувства, – сержант снова был без сигареты, пятна на его камуфляже колыхались, расплываясь. – Но есть один вариант…
– Нет никакого варианта! – прервал его маршал. – Я скоро умру, ясно? Сейчас я, видимо, лежу в кровати, рядом пиликают всякие медицинские хреновины, а сам я даже поссать не могу по своей воле! Бред.
Сержант пожал плечами, провел пальцем по шраму.
– У Вас есть возможность выиграть эту войну.
– Что?
– Мы хотим предложить вам командовать. Здесь, за столом. Вы хотите спасти Империю?
– Всю жизнь… – маршал усмехнулся, – можно сигарету, раз уж это бред? Спасибо. Да, всю жизнь я мечтал, чтобы ко мне пришли и возвышенно спросили: "Хотите спасти Империю?" И когда был сопливым щенком в училище. И потом, в армии. Служил и мечтал – ну вот, еще немного, и меня точно позовут! Уж я бы показал! Я бы развернулся! Куча битв, полтонны орденов. И все не то. А потом перестал мечтать и практически отбросил копыта. И тут раздался горний глас – почему-то в виде сержанта моей же роты.
– Мы подумали, что так проще.
– Мы?
– Неважно… Поверьте, маршал, сейчас Вы можете выиграть войну. Дело только во времени.
– А. Понятно, – маршал рассмеялся, затушил окурок прямо о полированный подлокотник кресла, даже не глянув на безобразный ожог. – Я же это читал. Точно! Был какой-то рассказ, в журнале фантастики, я стал выписывать его от скуки, уже на пенсии. Там говорилось о чем-то таком же. Мол, выиграй сам, и твоя армия победит, а вражеская – в пыль, даже пальцем никто пошевельнуть не успеет. Надо же, вот когда это вспомнилось.
– Сюжетов мало, – сержант улыбнулся в ответ, показав плохие, прокуренные зубы, – и некоторые из них часто повторяются. Кстати, в Вашем варианте мы можем предложить только половинчатую победу. Все честно.
– Как это?
– Дело только во времени, – повторил собеседник, – а времени мало. И у вас, и у вашей страны. Вы умираете. Это тоже можно назвать проигранным боем. Но если для вас сопротивление болезни может означать только лишь отсрочку смерти, то для Империи – жизнь. Ваши дипломаты никак не могут договориться с союзниками. С потенциальными союзниками, – голосом надавил на одно слово сержант. – На это им нужны еще сутки. И сутки на то, чтобы запустить весь механизм, который приведет в движение людей, технику, обозы. Итого – сорок восемь часов. Посмотрите на карту.
Маршал посмотрел. Синие стрелы удлинились еще. Прищурившись, он привычно, как на штабном совещании, заставил мозг охватить всю картину. Вздрогнул, понимая.
– Они не успеют. При таких темпах продвижения…
– Совершенно верно. Войска деморализованы, пропаганда врага работает успешно, – сержант снова ухмыльнулся, и шрам на его щеке зашевелился, как красная гусеница. Маршал оскалился в ответ, сдерживая желание врезать кулаком по лицу фантома.
– Если я покажу сейчас врачебную карту, Вы поймете, что этих двух суток нет и у Вас, маршал. Вот тут-то, как говорится, и зарыта собака. Мы предлагаем занятную сделку. Продержитесь двое суток на этой карте – игра ваша. Нет – и конверт с завещанием будет вскрыт раньше, как и предполагают врачи и все ваши горячо любящие родственники. А Империя перестанет существовать.
– Что я должен делать? – хрипло спросил маршал. Он провел рукой по сукну мундира, сжал в кулаке острые грани маршальской звезды.
– Воевать, – отозвался сержант. Он поднялся из-за стола и снова повторил:
– Воевать, маршал. Вы это умеете хорошо. Даже тогда, на Волчьем поле, вы победили. Правда, используя для этого методы, которые не всем по нраву. Но Вы не побоялись их применить. Теперь все проще. Карта – это ваше поле битвы. И эта же карта – тело, которое сейчас лежит, утыканное капельницами. Столица – сердце. Пока оно бьется, и тело, и Империя живы. Правда, просто? Даже примитивно, ничего нового. Продержитесь, маршал.
Сержант повернулся и пошел к двери. Потом остановился и поглядел маршалу в глаза.
– Забыл добавить… Ну конечно же, у Вас будут все условия для работы, все привычные детали. И никакой боли, маршал. Никакой.
Он взмахнул рукой, и маршал внезапно увидел, как пустой зал наполняется людьми. Офицеры-референты, радисты, секретари, картографы и курьеры – все они негромко переговаривались, деловито сновали туда-сюда с пачками документов. Штаб гудел как улей. Чья-то рука уважительно коснулась локтя, маршал обернулся.
– Ваш чай, господин главнокомандующий, – юный лейтенант с едва пробивающимися на губе усами, щелкнул каблуками и вытянулся, демонстрируя училищную выправку. – Как просили, с лимоном и двумя кусочками сахара.
– Без чинов, сынок, – маршал добродушно принял стакан в серебряном подстаканнике. Он поднялся из кресла, чувствуя легкое и послушное тело. Все разговоры смолкли, все глаза ловили каждое его движение.
– Вот что, господа, – главнокомандующий звякнул ложечкой в стакане, – у нас очень мало времени. Давайте работать. Как будто нам черти на пятки наступают.
* * *
– Сколько можно здесь торчать? – жена старшего внука поморщилась и выплеснула чай за окно. – Когда это все закончится? Надоело уже. Сидим тут как в мышеловке!
Столовая взорвалась перепалкой. Все спешили высказать свои обвинения, их голоса резали воздух – и надо всем этим ржавой пилой визжала жена старшего внука.
Профессор поморщился и прикрыл дверь в комнату умирающего.
– Слыхали, коллега? – спросил он у второго врача, усталого человека с серым от недосыпа лицом.
– Еще бы, – мрачно отозвался тот, судорожно сдерживая зевоту и шипя от этого сквозь зубы, – собрались добрые родственники, устроили войну.
– Да, что-то в этом сравнении есть, – профессор усмехнулся, набивая трубку табаком и тщательно уминая его большим пальцем с коричневым ногтем. – Действительно, война! Вот сейчас эта… ведет в наступление свои танки.
– Скорее уж, авиацию, – хохотнул второй врач, – ковровые бомбардировки обеспечены!
– Но и на старуху бывает проруха, – прислушался профессор, – младший внук со своей женушкой тоже не промах. Спит и видит себя хозяином этого особняка со всей обстановкой… А за ее спиной еще и младшее поколение, у которого молодые и крепкие челюсти. Вцепятся так, что за уши не оттащить.
– Интересно, его хоть кто-нибудь любил? – задумчиво спросил врач, поглядев на занавеску, из-за которой слышалось металлическое шипение искусственного легкого.
– Говорят, его солдаты, но из них уже никого не осталось, конечно. Прожить так много лет, удивительно, просто необычайно много…
Тоненько задребезжал тревожный звонок. Сунув трубку в карман халата, профессор быстрыми шагами направился к аппаратуре.
– Опять приступ!
* * *
Приступ на западном направлении был отбит мастерски, противнику так и не удалось замкнуть окружение вокруг двух армий.
Маршал вытер пот со лба, щелкнул пальцами. Кто-то подскочил, вложил в них уже дымящуюся сигарету. Главнокомандующий закурил – с наслаждением, чувствуя, как дым легко обволакивает легкие, не вызывая колючей боли и приступов кашля. Как в молодости, высадив сигарету в четыре длинные затяжки, он ткнул скрюченный окурок в пепельницу и снова уткнулся в карту.
– Данные по фронтам? – приказал коротко. Через секунду прозвучал четкий доклад. Хмыкнув, маршал двинул танковые дивизии на юг, переставив на карте маленький танк. Он кидал резервы в бой, жег мосты, маневрировал – вот уже сутки. Он рассыпал минные поля, выжигал сотни километров земли, рвал мосты и рокады. Где-то там, вне его взгляда, живые армии отчаянными ударами разрывали окружение, не давали врагу закончить наступление, изматывали, висели как бульдоги, намертво сжав зубы. Где-то там тысячи людей умирали, и горела техника, и над полем боя висел жирный, липкий, приторный дым, заставляя людей выхаркивать легкие и биться в мучительном кашле.
Здесь, в штабе, гудели вентиляторы и воздух всегда был свежим, а чай – горячим.