Залез я на оглоблю, а с оглобли сел верхом между горбами.
Повернулся верблюд посмотреть, кто там копошится, а мне страшно: вдруг плюнет или сбросит на землю. Высоко ведь!
Достал я потихоньку ножницы и стал передний горб обстригать, не весь, а самую макушку, где шерсти больше.
Настриг целый карман, начал со второго горба стричь, чтобы горбы были ровные. А верблюд ко мне повернулся, шею вытянул и нюхает валенок.
Испугался я сильно: думал, ногу укусит, а он только полизал валенок и опять жуёт.
Подравнял я второй горб, спустился на землю и побежал скорей в дом. Отрезал кусок хлеба, посолил и отнёс верблюду — за то, что он мне дал шерсти. Верблюд сначала соль слизал, а потом съел хлеб.
В это время пришла мама, дрова выгрузила, второго верблюда вывели, моего отвязали, и все уехали.
Мама меня дома бранить стала:
— Что же ты делаешь? Ты же простынешь без шапки!
А я правда забыл надеть шапку. Вынул я из кармана шерсть и показал маме — целая куча, совсем как овечья, только рыжая.
Мама удивилась, когда я ей рассказал, что это мне дал верблюд.
Из этой шерсти мама напряла ниток. Целый клубок получился, варежку довязать хватило и ещё осталось.
И теперь я хожу гулять в новых варежках.
Левая — обыкновенная, а правая — верблюжья. Она до половины рыжая, и когда я смотрю на неё, то вспоминаю верблюда.
Скворец
Ходил я гулять в лес. В лесу тихо, только слышно иногда, как деревья от мороза трещат.
Ёлки стоят и не шелохнутся, на ветках подушки снега намело. Я ногой по ёлке ударил — целый сугроб мне свалился на голову. Стал я снег отряхивать, смотрю — идёт девочка. Снег ей по колени. Отдохнёт немножко и опять идёт, а сама вверх на деревья смотрит, ищет что-то.
— Девочка, что ты ищешь? — спрашиваю.
Девочка вздрогнула, на меня посмотрела:
— Ничего, так просто!
И дальше пошла. Сама маленькая, а валенки большие.
Вышел я на тропинку, с тропинки в лес не сворачиваю, а то и так полные валенки набралось снега. Погулял я немножко, ноги замёрзли. Пошёл домой.
На обратном пути смотрю — опять эта девочка впереди меня по тропинке тихо-тихо идет и плачет. Я её догнал.
— Отчего, — говорю, — ты плачешь? Может, я помогу.
Посмотрела она на меня, вытерла слёзы и говорит:
— Мама комнату проветривала, а Борька, скворец, в форточку вылетел и улетел в лес. Теперь он ночью замёрзнет!
— Чего ж ты раньше молчала?
— Боялась, — говорит, — что ты Борьку поймаешь и возьмёшь себе.
Стали мы вместе с девочкой искать Борьку. Спешить надо: темнеть уже стало, а ночью Борьку сова съест. Девочка в одну сторону пошла, а я в другую. Каждое дерево осматриваю, нигде нет Борьки. Хотел я уже обратно идти, вдруг слышу — девочка кричит: «Нашла, нашла!» Подбегаю я к ней — стоит она около ёлки и показывает наверх:
— Вот он! Замёрз, бедный.
А на ветке сидит скворец, перья распушил и одним глазом смотрит на девочку.
Девочка его зовёт:
— Боря, иди ко мне, хороший!
А Боря только к ёлке прижался и идти не хочет. Тогда я полез на ёлку, чтоб его поймать.
Только долез до скворца, хотел схватить, а скворец перелетел к девочке на плечо. Она обрадовалась, спрятала его под пальто.
— А то, — говорит, — пока донесу до дому, замёрзнет.
Пошли мы домой. Темно уже стало, в домах огоньки зажглись. Я спрашиваю у девочки:
— А давно у тебя скворец живёт?
— Давно.
А сама быстро идёт, боится, что скворец под пальто замёрзнет. Я за девочкой иду, стараюсь не отставать.
Пришли мы к её дому, девочка попрощалась со мной.
— До свиданья, — только мне сказала.
Я на неё долго смотрел, пока она валенки на крыльце чистила от снега, всё ждал, что девочка мне скажет ещё что-нибудь. А девочка ушла и дверь за собой закрыла на щеколду.
Морская свинка
За нашим садом — забор. Кто там живёт, не знал я раньше. Совсем недавно узнал. Ловил я в траве кузнечиков, смотрю — глаз из дырки в заборе на меня смотрит.
— Кто ты? — спрашиваю.
А глаз молчит и всё смотрит, за мной подглядывает. Смотрел, смотрел, а потом говорит:
— А у меня морская свинка есть!
Интересно мне стало: простую свинку я знаю, а морскую никогда не видел.
— У меня, — говорю, — ёжик был живой. А почему свинка морская?
— Не знаю, — говорит. — Наверное, она в море раньше жила. Я её в корыто сажал, а она воды боится, вырвалась и убежала под стол!
Захотелось мне морскую свинку посмотреть.
— А как, — говорю, — тебя зовут?
— Серёжа. А тебя как?
Подружились мы с ним. Побежал Серёжа за морской свинкой, я в дырку за ним смотрю. Долго его не было. Вышел Серёжа из дома, в руках несёт какую-то рыжую крысу.
— Вот, — говорит, — она не хотела идти, у ней дети скоро будут: и не любит, чтобы её за живот трогали, рычит!
— А где же у неё пятачок?
Серёжа удивился:
— Какой пятачок?
— Как какой? У всех свиней на носу пятачок есть!
— Нет, когда мы её покупали, у неё пятачка не было.
Стал я Серёжу расспрашивать, чем он кормит морскую свинку.
— Она, — говорит, — любит морковку, но молоко тоже пьёт.
Не успел мне Серёжа всё рассказать, его позвали домой.
На другой день я гулял возле забора и смотрел в дырку: думал, Серёжа выйдет, вынесет свинку. А он так и не вышел. Дождь капал, и, наверное, мама его не пустила. Стал я гулять по саду, смотрю — под деревом что-то рыжее лежит в траве.
Подошёл я поближе, а это Серёжина морская свинка. Обрадовался я, только не пойму, как она к нам в сад лопала. Стал я осматривать забор, а там внизу дыра. Свинка, наверное, пролезла через эту дырку. Взял я её в руки, она не кусается, только нюхает пальцы и вздыхает. Промокла вся. Принёс я свинку домой. Искал, искал морковку, так и не нашёл. Дал ей кочерыжку от капусты, она кочерыжку съела и уснула под кроватью на коврике.
Я сижу на полу, смотрю на неё и думаю:
«А что, если Серёжа узнает, у кого свинка живёт? Нет, не узнает: я её на улицу выносить не буду!»
Вышел я на крыльцо, слышу — где-то близко тарахтит машина. Подошёл я к забору, в дырку заглянул, а это у Серёжи во дворе стоит грузовая машина, на неё грузят вещи. Серёжа под крыльцом шарит палкой — наверное, ищет морскую свинку. Серёжина мама в машину подушки положила и говорит:
— Серёжа! Скорей надевай пальто, сейчас поедем!
Серёжа заплакал:
— Нет, не поеду, пока не найду свинку! У неё дети скоро будут, она, наверное, под дом спряталась!
Жалко мне стало Серёжу, позвал я его к забору.
— Серёжа, — говорю, — кого ты ищешь?
— Свинка моя пропала, а тут ещё уезжать надо!
Я ему говорю:
— Свинка твоя у меня, она к нам в сад забежала. Я тебе её сейчас вынесу.
— Ой, — говорит, — как хорошо! А я-то думал: куда она делась?
Принёс я ему свинку и подсунул под забор.
Серёжу мама зовёт, машина уже гудит.
Схватил Серёжа свинку и говорит мне:
— Знаешь что? Я тебе обязательно, когда она детей родит, маленькую свинку дам. До свиданья!
Сел Серёжа в машину, мама его плащом укрыла, потому что дождь начал капать.
Свинку Серёжа тоже плащом укрыл. Когда машина уезжала, Серёжа мне рукой махал и кричал что-то, я не разобрал — наверное, про свинку.
Пеликан
Когда я был совсем маленький, пошли мы с мамой в зоопарк. Мама мне купила булку.
— Будешь, — говорит, — зверей кормить.
Я кусочки от булки отщипывал и давал всем зверям.
Верблюд свой кусочек съел, вздохнул и мою ладонь полизал — видно, не наелся; но я ему больше не дал: другим зверям тогда не хватит.
Медведю кинул кусочек, а он лежит в углу и булки не замечает. Я ему кричу:
— Мишка, ешь!
А он на другой бок перевернулся, как будто не слышит.
Всю булку отдал зверям, осталась одна горбушка.
Мама говорит:
— Пойдём домой, звери уже устали, хотят спать.
Пошли мы к выходу.
— Мама, — говорю, — ещё горбушка осталась, нужно дать её пеликанам.
А пеликаны живут на озере.
Мама говорит:
— Ну, беги скорее, я тебя здесь подожду.
Прибежал я к пеликанам, а они уже спят. Столпились на берегу и спрятали головы под крылья.
Только один пеликан не спит, стоит около дерева и перед сном умывается: чистит пёрышки. Клюв большой, а глазки маленькие и хитрые.
Просунул я ему горбушку через решётку.
— Скорей, — кричу, — ешь, а то меня мама ждёт!
Пеликан перестал умываться, посмотрел на горбушку, медленно ко мне подошёл и ка-ак клюнет!
Не успел я руку отдёрнуть, он её вместе с горбушкой схватил.
Я закричал, а он руку выпустил, клюв вверх поднял и проглотил горбушку.
Я закричал, а он руку выпустил, клюв вверх поднял и проглотил горбушку.
Посмотрел я на руку, а на ней царапина. Это пеликан руку оцарапал, хотел её вместе с горбушкой проглотить.
— Чего ты стоишь там, иди скорей! — зовёт меня мама.
А пеликан за дерево спрятался.
Мама меня спрашивает:
— Булку отдал пеликану?
— Отдал, — говорю.
— А что ты держишь в кармане?
— Ничего, просто так.
А это я оцарапанную руку в карман спрятал, чтобы мама не увидела.
Пришли мы домой. Мама так и не заметила, что меня пеликан укусил, а я маме про это не рассказываю — боюсь, а вдруг она пеликана бранить будет, чтоб зря не клевался.
Куколка
Однажды я гулял в лесу. Было тихо, только дятел где-то далеко долбил дерево да синицы попискивали. И трава и ветки на деревьях были белые от инея. Вода в речке была чёрная. Я стоял на берегу, смотрел, как белые снежинки тают в чёрной воде, и думал: «А где же теперь рыбы? А летучая мышь? А бабочки? Рыбы сидят в ямах на дне. Летучая мышь где-нибудь в дупле спит. А бабочки зимой не могут спать: они маленькие и нежные, сразу замёрзнут». И я стал искать бабочек. Пускай не живых, а которые от холода умерли. И в траве смотрел. И норку мышиную раскопал, нашёл там крылышко от жука. И под кочкой искал. Нигде нет мёртвых бабочек.
Под соснами, во мху, остался гриб, весь сморщенный. Я его стал выкапывать и в земле нашёл коричневую, вроде сучка, куколку. Только на сучок она не похожа. Она похожа на бабочку без крыльев, без ножек и твёрдая.
Дома я показал куколку отцу. Он спросил, где я её нашёл. Я сказал, что под сосной.
— Это соснового шелкопряда куколка, — сказал отец.
Я спросил:
— Она совсем мёртвая?
— Нет, не совсем. Была живая, сейчас мёртвая, а весной… увидишь.
Я очень удивился: «Была живая, сейчас мёртвая, а весной… Разве мёртвые оживают?»
Куколку я положил в спичечную коробку, а коробку спрятал под кровать и забыл про неё.
Весной, когда снег растаял и лес стал зелёный, я проснулся утром и слышу: кто-то шуршит под кроватью. Я подумал: мышь. Посмотрел под кровать, там мыши нет, только спичечная коробка валяется. В коробке кто-то шуршит, шелестит. Я открыл коробку. Из неё вылетела золотистая, как сосновая чешуйка, бабочка. Я даже не успел её поймать. Я не понял, откуда она. Ведь в коробке была мёртвая куколка, твёрдая, как сучок.
Бабочка вылетела в окно и полетела к соснам на берегу реки. В лесу пели птицы, пахло травой, кричал петух, а я смотрел на пустую спичечную коробку и думал: «Она же была мёртвая, мёртвая!»
Лось
Весной я был в зоопарке. Кричали павлины. Бегемота сторожиха метлой загоняла в его домик. Медведь на задних лапах выпрашивал кусочки. Слон топал ногой. Верблюд линял и, говорят, даже плюнул в одну девочку, только я не видел.
Я уже собрался уходить, когда заметил лося.
Он стоял неподвижно на холме, далеко от решётки. Деревья были чёрные, мокрые. Листья на этих деревьях ещё не распустились. Лось среди чёрных деревьев, на длинных ногах был такой странный и красивый.
И мне захотелось увидеть лося на воле. Я знал, что лося можно встретить только в лесу. На другой день я поехал за город.
Поезд остановился на маленькой станции. За будкой стрелочника была тропинка. Она вела прямо в лес. В лесу было мокро, но листья на деревьях уже распустились. На бугорках росла травка.
Я шёл по тропинке очень тихо. Мне казалось, что лось где-нибудь близко, и я боялся.
И вдруг в тишине я услышал: тень-тень-тень, пинь-пинь-тень…
Да это же совсем не капли; на берёзке сидела маленькая птичка и пела так же звонко, как вода падает на льдинку. Птичка увидела меня и улетела, я даже не успел её разглядеть.
Я очень жалел, что спугнул её, но она снова где-то далеко в лесу запела-затенькала.
Я сел на пенёк и стал её слушать. Около пенька была лесная лужа. Солнце освещало её, и видно было, как на дне копошится какой-то паучок с серебряным брюшком. И только я внимательно поглядел на паучка, как вдруг жук-водомерка на своих тонких лапках, как на коньках, быстро скользнул по воде. Он догнал другую водомерку, и они вместе от меня ускакали. А паучок поднялся наверх, набрал на мохнатое брюшко воздуха и медленно опустился на дно. Там у него к травинке был привязан паутиной колокольчик. Паучок лапками сгрёб с брюшка воздух под колокольчик. Колокольчик качнулся, но паутина его удержала, и я увидел в нём воздушный шарик. Это у паука-серебрянки такой домик под водой, и там паучата живут, вот он и носит им воздух. Ни одна птица до них не доберётся.
И тут я услышал, как за пеньком, на котором я сижу, кто-то возится, шуршит. Я тихонько одним глазом посмотрел в ту сторону. Вижу, сидит мышка с жёлтым горлышком и отдирает сухой мох от пенька. Схватила клочок мха и убежала. Мох она мышатам в нору постелит. Земля-то ещё сырая.
За лесом паровоз загудел, пора домой. Да и устал я сидеть тихо, не шевелиться.
Когда подходил к станции, вдруг вспомнил: ведь лося я так и не увидел!
Ну и пускай, зато я паучка-серебрянку видел, и желтогорлую мышь, и водомерку и слышал, как теньковка поёт. Разве они не такие же интересные, как лось?
Ослик
Ещё в детстве в какой-то книжке я прочёл, что у ребят был свой ослик. Они сами его кормили и ездили на нём куда хотели. И с тех пор я только и мечтал о своем ослике, даже деньги копил, чтобы его купить.
Когда к нам приезжали знакомые, пили чай и разговаривали с мамой о своих взрослых делах, я всегда спрашивал: сколько стоит ослик, чем его кормят, может он жить у нас в Москве, а вдруг ему снег не понравится? Все смеялись, а мама укладывала меня пораньше спать.
Теперь я стал уже большим и недавно ездил в Таджикистан. Я жил в кишлаке. У хозяина, где я остановился, был ослик, серый и маленький. Ослик стоял около сарая и отмахивался хвостиком от мух.
Мне очень захотелось прокатиться на нём верхом. Хозяин мне разрешил:
— Сколько хочешь езди, только возьми палку.
Палку я не взял и пожалел. Ослик всё время останавливался, ревел и дальше не шёл. Я его и упрашивал, и подталкивал сзади — всё равно стоит на одном месте. А потом вдруг быстро побежал, я крепко вцепился в гриву.
Он завёз меня на середину ручья и остановился. Вода в ручье ледяная, до берега далеко, и тут я пожалел, что у меня нет палки.
Я его уже не называл осликом, а ругал как попало. Хорошо, что хозяину надоело меня ждать. Он пришёл к ручью, сломал прут, и обратно мы ехали быстро. Хозяин смеялся надо мной. Я совсем не знал, что осёл такой упрямый. Ведь в книжке рассказывали про послушного ослика, а это был длинноухий, упрямый осёл, совсем не тот, на которого я копил деньги в детстве.
Проша
Один мальчик, его звали Проша, не любил ходить в детский сад. Мама ведёт его утром в детский сад, а Проша спрашивает:
— Почему ты меня ведёшь?
Мама говорит:
— Потому что ты один заблудишься!
— Нет, не заблужусь!
— Нет, заблудишься!
Проша каждый день с мамой спорил. Раз утром мама говорит ему:
— Иди один в детский сад!
Обрадовался Проша и пошёл один, без мамы. А мама шла по другой стороне улицы и смотрела — куда он пойдёт? Проша не видел маму. Он прошёл немножко по улице, остановился и стал смотреть в окно. Он очень любил смотреть в чужие окна.
В этом окне сидела собака. Она увидела Прошу и стала лаять. А Проша совсем не боялся собаки. Правда, он боялся, но немножко: он знал, что собака за стеклом!
Проша становился всё храбрей. Сначала он показывал собаке язык, а потом стал кидать камушки. Собака на него злилась. Она хотела его укусить, но стекло её не пускало. Собаку кто-то позвал. Она завиляла хвостом и прыгнула в комнату.
Проша всё стоял у окна и ждал. И вдруг видит: открывается дверь — выходит эта собака и с ней девочка. Она её на цепочке вывела погулять.
Проша хотел побежать — от страха ноги не двигаются. Хотел закричать — тоже не может!
А собака увидела Прошу и как зарычит, зубы оскалила!
Девочка изо всех сил держит собаку и кричит Проше:
— Беги! Беги!
Проша закрыл лицо руками и как заревёт:
— Больше не буду! Не буду дразнить!
Тут подбежала Прошина мама, взяла его на руки, и они скорей пошли в детский сад.
Ука
Пошёл я на болото собирать клюкву. Набрал полкорзинки, а солнце уже низко: из-за леса выглядывает, вот-вот скроется.
Спина устала немножко, распрямился я, смотрю — пролетела цапля. Наверно, спать. Она на болоте давно живёт, я её всегда вижу, когда она пролетает.
Солнце уже зашло, а светло ещё, небо на том месте красное-красное. Тихо вокруг, только кто-то кричит в камышах, не очень громко, а слышно далеко: «Ук!» Подождёт немножко и опять: «Ук!»