Святослав Логинов Мухино чертовье
Старенький «пазик», остающийся на ходу, кажется, только из любви к своему водителю, дребезжал по грунтовке, основательно разбитой тяжелыми лесовозами. Пассажиры автобуса — обычные для подобного маршрута: старухи, утренним рейсом ездившие в райцентр в поликлинику и по магазинам, а теперь разъезжающиеся по родным деревням. Большая часть кругового маршрута была уже позади, так что мест в автобусе имелось в избытке. Все друг друга знали, лишь один, явно приезжий, полный мужчина лет пятидесяти сидел, чувствуя себя посторонним. И потому, когда автобус остановился едва ли не среди леса и раскрыл двери еще одному пассажиру, тоже в годах и городской внешности, а тот уселся рядом с приезжим, между ними немедленно завязался разговор.
— За грибами ходили?
— Нет, просто с дачи. Понадобилось в город съездить. Но как только управлюсь — сразу назад. В такую пору в городе киснуть грех.
— Дом куплен или с самого начала ваш был?
— Куплен... — Собеседник улыбнулся так, что сразу было видно: дача приобретена недавно, и радость домовладельца еще не остыла.
— А я никак не могу дом подыскать приличный, — вздохнул первый пассажир. — Сплошь развалюхи, которые только на дрова и годятся. Опять же речку хотелось бы и лес грибной. По отдельности все есть, а вместе — нету. Я уже сам над собой смеяться начал: мол, неудачник — весь район изъездил, а остался не удачи...
— Плохо искали. — Удачливый дачник прямо-таки излучал Довольство. — Я купил домик — просто загляденье. Пятистенка, обшита вагонкой, крыша шиферная. Дом не новый, но недавно подрублен, и бетонный фундамент подведен. Русская печка с плитой, все как полагается. Я даже ремонта не делал, прежняя хозяйка перед продажей обои переклеила.
— Готовите на печи?
— Зачем? Газ есть. Баллоны привозят, так одного большого баллона на все лето хватает.
— В такую глушь и газ возят?
— А чего им не возить? Закажешь, так и привезут.
— Вода далеко?
— Колодец под окнами. Глубокий, пока ведро вытащишь, семь потов сойдет. Но я думаю насос поставить. Тогда и душ можно будет организовать, и огород поливать.
— А настоящая вода?.. В смысле, речка.
— У нас не речка, у нас озеро! Приличное, полкилометра поперек. Лещики водятся.
— А лес?
— Что лес? Лес сейчас везде хороший, покуда не вырубили. Народу в деревнях почти не осталось, за грибами ходить некому, вот мне и достается более чем достаточно. Черничник тоже есть, но это не для меня — по ягодке клевать.
— И где такое чудо сыскалось? — поинтересовался неудачник.
— Вы же видели, где я садился. От перекрестка километра полтора проселком — деревня Мухино...
— Чертовье! — неожиданно каркнула старуха, сидевшая неподалеку.
Непонятно было, вмешалась она в разговор или просто по стариковской привычке к одиночеству сердитым словом завершила свои невысказанные мысли. Собеседники повернулись к бабушке, но она уже поднялась со своего места и направилась к передней двери:
— Милок, ты у автопредприятия-то останови! Мне тута вылезать!
Дребезжащее чудо техники сплюнуло бабульку возле самого въезда в город. Маршрут заканчивался, ехать оставалось пять минут.
— А деревня, — сказал дачевладелец, — и впрямь когда-то называлась Мухино Чертовье. Но сейчас во всех документах просто Мухино.
— И как там с мухами? До черта?..
— Летом есть, куда они денутся. Особенно в июне слепней было — страсть! Это потому , что озеро рядом. Слепни всегда у воды кружат. Старухи говорили, что прежде, когда совхозное стадо было, к водопою хоть не подходи. Думаю, что и название от этого возникло.
— От совхозного стада?
— От слепней у водопоя. Там и до революции стада были — дай бог! Кругом покосы, трава в человеческий рост вымахивает. Даже ивняк заглушить умудряется. Жаль, уже не косит никто... Зато озеро чистым стало, а то при советской власти туда, говорят, навоз от коровников стекал... — Рассказчик поднялся, кивнул на прощанье: — Ну, все, мне здесь выходить.
— А мне до вокзала, — печально резюмировал первый пассажир.
* * *Дом, так удачно купленный в деревне Мухино, стоял на пригорке, круто спускавшемся к озеру. Вид из окон был чудеснейший: палисадничек с флоксами и тигровыми лилиями, спадающий к воде луг, озеро, местами заросшее вдоль берега, но у самой деревни высвобождающее песчаный пляжик, а за озером — лес, уходящий к горизонту, где он незнакомо синел, словно грозовая туча, пугающая, но немощная ворваться в мирный деревенский покой. Единственное, что портило идиллию, — ржавый остов трактора, вросший в землю в полусотне шагов от воды. Судя по всему, битвы за урожай здесь гремели нешуточные, так что память о давних потерях сохранилась до сего дня.
Владлен Михайлович Голомянов — именно так звали счастливого владельца дачи — вернулся из города уже через день, на ближайшем автобусе. Он еще не привык к званию домовладельца, буржуазное слово «мое» грело ему душу. В былые годы только редкие автомобилисты имели в собственности нечто крупное, но Владлен Михайлович и не мечтал никогда об автомобиле или хотя бы о чем-то размерами больше шкафа.
А тут — целый дом, и весь, от подпола до чердака, принадлежит ему! Заходя в сени, Владлен Михайлович иной раз от избытка эмоций гладил кончиками пальцев толстые сосновые бревна, хранящие следы струга, которым не слишком аккуратно ошкуривали бревно.
Конец августа и сентябрь выдались нежаркими, за сутки дом успел выстыть, и Владлен Михайлович первым делом затопил плиту. Сберегая дрова, топил Владлен Михайлович древесным ломом, в изобилии валявшимся вокруг дома, а на растопку использовал старую дранку, охапку которой приволок от развалин весовой. Таким образом достигалась экономия, а в округе наводился порядок.
Пламя гудело, чайник на плите грелся, экономя газ, настроение было прекрасное, хотя обычно Владлен Михайлович не любил рано вставать.
Хотя чайник еще не закипел, оконные стекла быстро запотели. Владлен Михайлович распахнул фрамугу, чтобы проветрить комнату, а заодно выгнать на улицу сонных мух, рассевшихся на стекле. Мух в деревне Мухино и впрямь было изрядно, особенно сейчас, когда они потянулись из сентябрьской прохлады в теплый дом. Большую часть времени они смурно сидели на окнах, но порой начинали бешено и бессмысленно носиться под потолком, падать в суп и чай, что согласно народной примете обещает скорый подарок, путаться в волосах, по поводу чего иная народная мудрость утверждает, что человек этот умом не задался. Вообще крылатые мерзавочки, в честь которых была названа деревня, портили хозяину жизнь изрядно, о чем он умолчал, разговаривая в автобусе с незнакомым попутчиком.
— Помирать собираются, — сказала в ответ на сетования Голомянова его соседка Анюта, — вот и дурят, сердешные.
Мух, даже помирающих, было не жалко, и Владлен Михайлович боролся с ними как мог.
Из сумки, с которой ездил в райцентр, Владлен Михайлович извлек три желтых цилиндра, напоминающих ружейные патроны. Сорвал обертку, развернул медово-липкие ленты, одну за другой прикнопил их к потолку. Старые ленты, густо обсиженные еще шевелящимися мухами и трупиками их подруг по несчастью, осторожно снял, опустил в полиэтиленовый мешок и, скомкав, кинул в топку. Очень неаппетитное занятие, но уж лучше так, чем позволять мухам летать по комнате или травить их химической пакостью, которая не столько мух гробит, сколько человека. В таких делах Голомянов был специалистом и потому бытовой химии избегал.
Для огородника конец лета — пора отдыха. Июньские и июльские прополки закончены, овощ пошел в рост, теперь не трава его, а он траву заглушит. Только если очень дождливый год, в межгрядных ровках невесть откуда попрет мокрица и, если не выдрать ее немедля культиватором, может сгноить весь потенциальный урожай. Зато на мокрице хорошо настаивается гнилая вода, опрыскивать капусту от прожорливой гусеницы.
Огород у Голомянова был немалый, с весны его вспахали лошадью, содрав за работу триста рублей, и теперь городской пенсионер, выслуживший раннюю пенсию непорочной службой на вредном предприятии, стремился оправдать затраты, получив небывалый для средней полосы урожай.
Сотрудники вредных предприятий даже по внешнему виду делятся на две категории: те, что план выполняют, и те, что занимаются общественной работой. Первые, наоблучавшись или надышавшись на рабочем месте всякой вредностью, ходят желтые, тощие и редко доживают до обещанной ранней пенсии. Ни усиленное питание, ни большие отпуска этим доходягам не впрок. Зато те, кто не ленился гулять за отгулы в рядах добровольной дружины, не отказывался от поездок на сельхозработы, хотя там рабочий день не семь часов, а все девять, кто донорскую кровь сдавал (опять же за отгулы), кто долгие рабочие часы просиживал на профсоюзных конференциях или, устроившись подальше от реактора, не важно, химического или ядерного, вдохновенно рисовал стенную газету, тот нагуливал здоровый румянец, отъедал в ведомственной столовой широкую ряху и на пенсию выходил толстым и красивым. Подобное положение вещей доказывает, что естественный отбор среди вида хомо сапиенс отнюдь не прекратился.
У Владлена Михайловича здоровье было отменное, и ничего дурного в том не было. Бесплатно кровь сдавать дважды в год имеет право любой, а вот пользуются этим правом почему-то далеко не все. А что отгулов за донорство на предприятии давали не один, как законом предписано, а три — так это не Голомянов придумал. Донорская кровь нужна; не выполнит предприятие плана по сдаче, так недостающую кровь с замдиректора по общим вопросам всю как есть выцедят. Вот и поощряли заводы энтузиастов как только могли. И олимпийские объекты строить было нужно, иначе не направляли бы разнарядку на все предприятия, включая военные заводы, чтобы посылали рабочих на строительство спортивных сооружений. И кто виноват, что одни соглашались таскать кирпичи на свежем воздухе, а другие предпочитали оставаться в цеху, где мягкий свет, и стерильность, и тяжестей поднимать не надо, но где, несмотря на многослойную защиту и отличную вентиляцию, все же подсасывает почти незаметно ядовитые фториды, неведомо зачем нужные неведомым секретным организациям.
А на пенсию и те, и другие выходили одинаково, в сорок пять лет, только одни — жить, а другие — доживать. И это тоже придумал не Голомянов.
Зато теперь Владлен Михайлович в самом расцвете сил и несокрушимого здоровья. Сил и здоровья хватало, чтобы как следует разрабатывать вспаханный огород, ходить в лес и ежедневно, покуда держалось тепло, купаться в озере. А морковь, свекла и черная июньская редька тем временем наливались на грядках, доказывая, что буржуазное слово «мое» относится к самому разнообразному сонму предметов и вовсе не обязательно связано с бесчестными приобретениями олигархов. Мой огород — моя и редька; мой дом — значит, мухи под потолком тоже мои.
К вечеру на недавно чистой ленте уже копошилось с десяток страдалиц. Иная пыталась взлететь, работая единственным свободным крылышком, другие заваливались на спину и беспомощно сучили ножками, причащаясь перед скорой кончиной, некоторые попросту висели, потеряв надежду на спасение, и освободиться не пытались.
Утреннее пробуждение оказалось не из приятных. Еще толком не рассвело, а ошалелая осенняя муха, жирная навозница, какие нечасто залетают в дом, спикировала Владлену Михайловичу на макушку, запуталась в волосах и была спросонья раздавлена. Владлен Михайлович не был особо брезглив, но необходимость вычищать из волос мушиные внутренности энтузиазма не вызывала. Пришлось вставать и идти мыться, когда еще хотелось полежать под одеялом, лениво представляя грядущие дела. Ну а чтобы день не пошел наперекосяк, Голомянов, наскоро позавтракав, убрался в лес. За грибами ходить всегда приятно, даже если не особо любишь эти грибы кушать.
Назад топал с полной корзиной маслят и тонких пушистых белянок, которые у местных ценились больше прочих грибов. Деревенские белянки не солили, а, отмочив в трех водах, жарили со сметаной. Владлен Михайлович все собирался попробовать это блюдо, но каждый раз оказывалось некогда или лениво. Когда все твое время принадлежит тебе, его особенно не хватает.
В сторону леса Владлен Михайлович обычно проходил околицами, а назад возвращался улицей, желая похвалиться грибным изобилием. Знал, что деревенские уважают добытчиков: у кого на огороде растет и кто из лесу много приносит.
В деревне народ, как назло, не попадался, лишь дед Антоний сидел на лавке возле калитки. Шел Антонию девятый десяток, и он по старости уже ничего не делал, бродил в проулке у дома, вытаскивал какой-то инструмент, какому и названия уже нет, потом убирал на место, так ничего и не начав мастерить. А чаще просто сидел на лавочке, зорко поглядывая на проходящих. Первое время Владлен Михайлович полагал, что старика зовут Антоном, но потом узнал, что тот и по паспорту Антоний. Глухая русская деревня богата на подобные кунштюки. Деревенская жизнь проста и прямолинейна, так хоть в выборе имен можно порадовать себя разнообразием.
Владлен Михайлович поздоровался, поставил корзину так, чтобы дед мог разглядеть сбор, и сам присел на край скамейки.
— Пошли беляночки, — констатировал дед.
— Да уж давненько, — в тон ответствовал Голомянов. — Давайте-ка я отсыплю вам, а то куда мне столько, а вам Анюта пожарит.
— Отсыпь, — не стал кочевряжиться Антоний. — Беляночки мягкие, а то зубы у меня совсем плохи стали.
Зубы у Антония были что у лошади: большие, желтые, все свои, ни один не потерян. Но полагается жаловаться на здоровье, и Антоний жалуется.
— Мухи меня замучили, — продолжил беседу Владлен Михайлович. — Обнаглели вконец. В июле их столько не было.
— Помирать собираются, — видимо, эта отговорка была общей для всей деревни. — Вот и гуляют на прощание. Это мне все в жизни надоело, так я и сижу тишком, а мушка живет коротко, вот ей и обидно.
— Откуда их столько на мою голову? — не мог успокоиться дачник. — Я давеча просыпаюсь, так в избе черно от мух. Сотня, да и не одна...
— Ты небось весной мух бил? — раздумчиво спросил старик.
— Ну, бил. Я их терпеть ненавижу и всегда бью.
— Так что ж теперь хочешь? Это старая примета, от дедов досталась: кто весной муху убьет, тому под осень полное лукошко мух народится. А ты набил их по весне целое кострище, вот теперь и страдай.
— А осенью бить можно?
— Осенью можно. От каждой убитой мухи лукошко мух убывает.
— Тогда пойду, — Владлен Михайлович усмехнулся, — с мухами разбираться.
— Давай, разбирайся. Ты большой, они маленькие. Осилишь.
Владлен Михайлович пересыпал старику добрую треть собранного и отправился к дому. По дороге пытался представить лукошко, полное мух... Странная, однако, манера считать мух лукошками и кострищами. Кострищами деревенские называли круглые поленницы в человеческий рост высотой. Кострище мух — подобную ахинею самая разнузданная фантазия осилить не могла.
Изба встретила хозяина могучим слитным гудением. Осеннее солнышко как следует нагрело горницу, превратив ее в подобие теплицы, и, привлеченные нежданной жарой, отовсюду слетелись ненавистные мухи. Бесчисленные лукошки и кострища мух гудели под потолком, навечно обживали липкую ленту, засиживали зеркало, засирали обои и поверхность стола, колотились головами о мутноватую прозрачность оконного стекла, зудели и выли на разные голоса. Такого изобилия Владлену Михайловичу видеть еще не доводилось. Он бросил на пороге корзину, ринувшись сквозь сонмища мух, распахнул окно, замахал кухонным полотенцем, стараясь выгнать нежданных гостей наружу.
— Кыш! Кыш! — Как будто мухи — это курица, с велика ума вломившаяся в дом.
В сентябрьскую прохладу не хотелось, мухи продолжали долбиться головами в закрытые окна, игнорируя распахнутое.
От подобного зрелища Владлен Михайлович пришел в остервенение. Кинулся к тому окну, что не открывалось, будучи наглухо заколоченным, и принялся голыми руками давить на стекле мух. Мухи почти не уклонялись, не пытались спастись. Скоро весь подоконник, весь пол были усыпаны черными раздавленными трупиками. Руки стали липкими, словно вымазанными в сладком. Владлен Михайлович вспомнил, как варил летом чернику, а мухи, которых и тогда было изрядно, лезли в варенье, совались хоботками в пенки, которые новоявленный кондитер выкладывал на блюдечко. Тогда мухи не казались бедствием, чтобы предохранить продукты, казалось достаточным куска марли. Теперь отъевшиеся на варенье и размножившиеся мухи исходили сиропом под руками убийцы.
Владлен Михайлович инстинктивно лизнул пальцы, которые и впрямь оказались приторно сладкими. В следующее мгновение до него дошла отвратность ситуации, и Владлена Михайловича затошнило. Он стремглав выскочил на улицу, согнулся у стены в неудержимых приступах рвоты. Потом долго мыл руки с мылом, тер лицо, полоскал рот, затем пил воду, и его снова начинало рвать.
В дом вернулся окончательно измученным и не способным ни на какие активные действия.
Мух не было. Почти. Неспособные улететь копошились на липкой ленте, несколько штук не то живых, не то недодавленных ползали по стеклу, да одна жирная мясная муха с брюшком цвета перекаленного железа победно кружила вокруг лампочки.
И кому взбрело в голову, будто брюхо у гадины позолоченное? И намека на такое нет. У мелкой мушки оно черное, как и все остальное тело, у мясных мух, прозванных так за то, что опарышами заражали некогда несвежее базарное мясо, брюшко черное с синим металлическим отливом. Летает такая муха целеустремленно и на огромных скоростях, отчего навевает техногенные ассоциации, не имеющие ничего общего с живой природой. Подобный бомбардировщик и барражировал сейчас под потолком, выбирая удобный миг для атаки.
Бороться с мерзавкой не было сил. Владлен Михайлович добрался до кровати и, несмотря на полуденный час, укутался с головой в простыню и провалился в забытье.