Петух вызвал у Серова какую-то неожиданную гадливость и ненависть. Он липко плюнул, побрел дальше, прочь, и сердце его, как и сердца инсулинников, сжалось.
Но не от страха, а от досады, гнева и утомления всей этой беготней, круженьем по больничному двору.
Но не все больные кружили по двору.
Близ соляр, но не лежа, как полагалось, а сидя на стульях, устроились несколько привилегированных больных. В чем конкретно состояли их привилегии, Серов не знал, но было ясно, что и Полкаш, и Цыган, и Марик живут в закрытом отделении в свое удовольствие, живут - горя не знают...
Полкаш, средних лет, говорливый, черноглазый, с бородавками под каждым глазом и на верхней губе подполковник, зарубивший тесаком с четырех ударов жену, слушал шептавшего ему что-то в шею Цыгана. Правда, слушал вполуха, и узкоплечий, крашенный в рыжий цвет Цыган вынужден был повторять что-то снова и снова. Рядом с Полкашом сидел, выпятив живот и закрыв глаза, Титановый Марик. Серо-стальной цвет лица и бесконечные разговоры о титановых зубах, разговоры хитрые, ведущиеся на грани вменяемости и невменяемости, делали Марика непонятным и опасным.
- Ты думаешь, он прикидывается? - спросил внезапно Полкаш и глянул на ковыляющего мимо Серова. - Где-то я его видел... - добавил еще злей и громче Полкаш, и Цыган замахал рукой: "Тише!", Марик открыл глаза, а Серова страхом швырнуло в конец двора.
- А ну давай его сюда! - крикнул вдруг Полкаш.
"Что? Что они могут знать? Откуда такие мысли! Брось! Брось! - не замечая, что успокаивает сам себя словами Хосяка, размышлял Серов. -Обыкновенные больные, Полкаш - явный параноик, так и Калерия сказала, они ничего заметить не могли, разве что подслушали нас где-нибудь... Но нет, и этого быть не могло! Гнать!
Гнать эти дурацкие мысли. Нашелся разведчик! Нашелся заговорщик! Гнать! Гнать!"
- Давай сюда! Да...
Дальнейшего Серов уже не слышал. Чувствуя, что теряет сознание от тоски и страха, он сделал несколько шагов в сторону и повалился на нагретые солнцем соляры. И полетели сквозь него, перед тем как совсем исчезнуть, блескучие перламутровые ноготки Калерии, мерцание Чистых прудов, полилось горячее лиловое солнце, вошли в кончики пальцев и краешки губ все имевшиеся в больнице иголки.
- Серов! Встать!
Это уже во сне, это уже в обмороке, это не ему уже кто-то крикнул слабо. "Санек?
Следователь? Прокурор? Глубже, глубже в обморок, в полунебытие, полубытие, откуда не достанут, не вынут!"
- Встать!
И пауза, и тишина. Ждут? Выследили? Вжаться, вжаться в соляры! Он в обмороке, ему дурно, дурно. Без всяких шуток. Врача? Врача нет... Надо дождаться, дождаться Калерии, чтобы заступилась, чтобы сказала: он болен, не трожьте его! А пока что - в обморок, тихой мышью серой, в дырочку, в дырочку, затеряться в обморочных пространствах, пропасть в них, скрыться за гуляющими свободно без хозяев по двору душами офицеров-параноиков, цыган, зубастых техников...
- Ну, вставай, вставай, Серов! Работать некому. Бери метелку. Двор мети...
"Открыть? Открыть глаза? Сколько времени прошло?"
- Ну, вставай. Я не Калерия Львовна, шутковать с тобой не буду...
"Это Санек? Санек или..." Теперь уже настоящий долго желанный и долго искавшийся обморок поволок Серова вниз, в бездну, вниз... И уже на лету показалось: мозг его разделился надвое, а душа, как высохшая чесноковина, распалась на дольки. И одна долька, одна невесомая частица ее, преодолев мигом огромные расстояния, затрепетала вдруг у заместителя окружного прокурора Дамиры Булатовны Землянушиной (от которой Серов и получил приглашение зайти в прокуратуру) меж пальцев. Долька эта безвесная, долька эта сухмяная стала вместе со словесной шелухой перепархивать со страницы на страницу, но все никак не могла как следует улечься, втереться в тоненько, скверно прошитое "Дело". И Дамира Булатовна, одетая в полный костюм правосудия - сине-сиреневый китель со значком и петлицами и такого же цвета длинная, не без кокетства зауженная юбка, - и Дамира Булатовна, несмотря на острые лаковые свои коготки и приросшие к пальцам невидимые крючочки, не могла эту дольку, эту летающую плоть, эту душу и суть открываемого вновь "Дела" ухватить, подколоть, рассечь. И потому через несколько минут в раздражении великом "Дело" захлопнула.
"Каков негодяй", - хотела вымолвить про себя Дамира Булатовна, но, вовремя вспомнив, что негодяями людей можно называть лишь после приговора суда, словцо это проглотила, а "Дело" отправила назад, бьющему баклуши и играющему в шахматы в служебное время следователю Ганслику.
Обморок Серова, т.е. его уход от врачебного контроля, был прочувствован и опытнейшим Хосяком, тут же начавшим звонить в отделение. Хосяк лежал на не застланном ничем кожаном коричневом диване и, левой рукой продолжая мять засыпающую Калерию, - правой набирал номер своего отделения. Он звонил, чтобы приказать дежурному ординатору Глобурде срочно, немедленно, вмиг больного Серова без всяких анализов крови на сахар и прочего класть в инсулиновую палату и начинать шокотерапию. Но перед шокотерапией Глобурда должен был попробовать разок телетерапию. Правда, в ней Хосяк сомневался, но все же заготовку для такой терапии Глобурде оставил. А вот в чем Хосяк не сомневался - так это в инсулине.
И согласие лечащего врача на такую, откровенно говоря, небезопасную, хоть и обусловленную динамикой заболевания терапию было Хосяком пятнадцать минут назад, пусть и с трудом великим, но получено. И Хосяк звонил, распоряжался, и вносили в инсулиновую палату дополнительную койку, и выписывали на складе полагающийся каждому больному сахар, и готовили сладкую, противную настойку, и проверяли на крепость у принесенной койки крепежные ремешки...
В этот же миг, пользуясь отсутствием Хосяка, Калерии, Глобурды, после разговора по телефону что-то записывавшего в тетрадь, и инсулиновой сестры, ушедшей на склад, - в этот же миг, миг сонно-обморочного отлета серовской души, петух вскочил на подоконник. Он чуть постоял на подоконнике, а затем, пользуясь полной беззащитностью привязанных к койкам, ждущих наступления инсулинового шока больных, слетел, шумнув крыльями, на одну из коек. Здесь, не теряя времени даром, петух вскочил на грудь больного с непривычной фамилией Казимир и, отведя назад голову с набухшим от вожделения гребешком, мощно ударил лежащего клювом в горло. Больной, пребывающий в шоке, слабо дернулся и перестал дышать. И петух, прорывая липко-сахарный воздух палаты, прорывая густоту плотного, солнечного, утопающего по низам в сухом мороке дня, запел. Его пенье - сумасшедшее, наглое, не по-птичьи визгливое - возвестило о том, что один из бедолаг инсулиновой перестал дышать, перестал ощущать шоки и их отсутствие...
Откричав, отпев, петух не торопясь перелетел на подоконник, с него на крышу и радостно и стремительно заскользил по нагретой зеленой жести к себе в тайный, образованный неплотно прилегающими углами двух зданий, закуток...
- Больной, очнитесь!
Ляскала по щекам бедного Казимира вернувшаяся со склада с мешочком сахара в руках медсестра. - Больной, больной! Что с вами?
- Больной, вставайте! - звякал над Серовым вечной своей железной коробочкой с такими же вечными в ней леденцами вышедший во двор ординатор Глобурда.
- Один, два, три, четыре, пять! Пора вставать! Я теперь ваш лечащий врач. Пока не вернется Калерия Львовна. Ну-с. Раз, два, три, четыре, пять... Ну... Ну...
Жизнь в отделении шла своим чередом.
- Ты гля.... - сказал подошедший на всякий случай к задержавшемуся у соляр доктору Санек. - Ему еще инсулину не делали, а у него уже шок. Привесть в чувство прикажете?
- А... - махнул рукой ощутивший вдруг кислоту леденца Глобурда. - В палату несите. Или нет. Пусть здесь до вечера проветривается. Воздух... Воздух ему очень желателен.
Подошел и приостановился на минуту где-то совсем рядом у больничной стены вечер.
А вместе с ним приблизился осторожно к Серову, а затем сел подле него маленький лекарь Воротынцев.
- Казимир из инсулиновой умер, - равнодушно сообщил Воротынцев. - Ясное дело:
инсулин. Как он действует на подкорку - до сих пор неизвестно. Лет десять назад его почти во всех наших больницах прекратили вводить. Прекратили эти шоки. А Хосяк возобновил. Вас, я слышал, тоже в инсулиновую определили. Мой вам совет - не ложитесь. Придумайте что-нибудь. Забастуйте. Или... Или бегите отсюда. Я здесь четвертый год. И каждый год два-три человека из инсулинников - тю-тю... А если не тю-тю, то дураком оттуда через сорок сеансов выйдете, или боровом толстым...
Вечер остановившийся, покачнувшись на ходулях за стенами больницы, шагнул во двор.
- Вас в "телетеатр" приглашали?
Серов отрицательно помотал головой. Об исцеляющей терапии "телетеатра", разработанной Хосяком, он уже слышал.
- Тоже - не вздумайте. Или... Наоборот! Соглашайтесь! Тогда быстрее отсюда умотаетесь, пока Калерия Львовна к вам благоволит...
Вечер остановившийся, покачнувшись на ходулях за стенами больницы, шагнул во двор.
- Вас в "телетеатр" приглашали?
Серов отрицательно помотал головой. Об исцеляющей терапии "телетеатра", разработанной Хосяком, он уже слышал.
- Тоже - не вздумайте. Или... Наоборот! Соглашайтесь! Тогда быстрее отсюда умотаетесь, пока Калерия Львовна к вам благоволит...
Вечер - самый тревожный из всех нам отпущенных отрезков времени наступил окончательно. Удостоверившись в его приходе, потянув носом его запахи, помяв в руках его буро-коричневую плоть, Полкаш, Цыган, Марик встали и, стряхнув с себя дневные сны, стали готовиться.
***
- Телестудия открывается! Эфир пошел!
- Гу-гга...
- Кхо, кхо, кхо!
- А, чтоб тебе...
- Тихо! Всем заткнуться! Слушать, что говорит вам врач! Итак! Действующие лица на сегодня:
Ведущий телетеатра! Вван.
Ведущая! Туу.
Донат-Альфонс-Франсуа маркиз де Сад! Сри.
Рози Келлер! Фо.
Председатель Секции Копьеносцев! Файв.
Участники заговора против Мыльцына: Пальцын, Вяльцын, Вжопековыряльцын.
А также:
Врач-вредитель. Тоже участник заговора.
- Разбирайте листочки с номерами, психи! Роли читать громко, внятно! Кто после кого - в листочках указано. Но сперва, как всегда, краткое содержание... Терапия пошла!
Мерцал в глубине небольшого зала с занавешенными окнами голубенький экран, подрагивал зеленоватыми павлиньми перьями вольерный полусвет, на невысоком просцениуме театральничал и выпендривался огромноголовый, сбросивший с себя белый халат, а с ним и длиннотелую лень, врач-ординатор Глобурда. Снимал камерой происходящее угрюмый оператор, из больных же.
- Итак, краткое содержание, психунчики! - прочистил кашлем горло Глобурда. - Серия первая. Дело, психи, происходит в Париже. Ну, не в самом Париже, а, скажем так, в ближнем пригороде. Пригород зовется Ар-кю-эль. Не слыхали? Ничего, после сеанса я вам его быстренько нарисую. Короче: серия вторая! Революционер, но в то же время и истинный рыночник маркиз де Сад борется с козлами-заговорщиками из наполеонадминистрации. Козлы обвиняют маркиза в разных там извращениях. Ну, это пропустим...
- Давай извраще... Иее... Уаа...
- Цыц! Молчать! Далее. А он никакой и не извращенец. Ну, вот как назло им - никаких половых перверзий. Просто он таким путем - ну, кого надо за жопу схватив
- узнает про заговор. А? Смекаете? Аналогию уловили?
- Анало-о...
- Улои-и...
- Так. Дальше. Серия третья, маралы! Люди из наполеонадминистрации хотят маркиза... того... к ногтю. Он укрывается от них в домике под Парижем. В Аркюэле этом самом. Сечете? И там проводит анатомический сеанс. Ну, чтобы правды дознаться и все такое. Но тут вмешивается Врач-вредитель, тоже участник заговора против Наполеона. И тут начинается серия пятая. Самая интересная. Начинается действие, в котором вы все с удовольствием, думаю, посоучаствуете. Ну? Интересно? Боязно? Смешно? Тогда - погнали! А уж завтра увидите все это на пленке... Итак, первым читает роль мосье де Сад. Но до чтения попрошу занять исходные позиции. Телеведущая - кам хиа!
Рози Келлер - к столу марш! Председатель Секции Копьеносцев - за портьеру!
Врача-вредителя затащить сегодня не удалось. Ну, лады... Без него обмылимся.
Ролька у него третьестепенная...
Откуда-то из глубины зала бесшумно выплыла укутанная до глаз в платок и никем не узнаваемая (что было ясно по односложным репликам больных) телеведущая.
Медсестра Лиля, одетая в белый халатик, до этого топтавшаяся где-то в глубине просцениума у занавесей, весело шагнула к стоящему в глубине сцены операционному столу. В мгновение ока халатик слетел на пол, и медсестра, светясь молочно-стылым телом, в ожидании дальнейшего у стола застыла.
- Маркиз! К столу пожалуйте! Да инструмент для анатомического сеанса получите!
Глобурда внезапно сверкнул вынутым из складок летнего мятого пиджака ланцетом, озабоченно поднес ланцет к самым глазам... Однако никакого движения в кучке больных, сбившихся у первого ряда кресел близ просцениума, не произошло.
- Что я вижу? - Глобурда задрал свою дурацкую с огромными ушами и коротеньким носом голову к потолку. - Нет желания играть? А Афанасий Нилыч как же? Он сейчас установочку давать будет. А наказание возможное? А сера внутривенно? А трифтазин внутрижопно? Уй-ю-ю. Выходит, на сегодня следует наш телетеатр запереть на ключик? Но только как бы нам всем за это по первое число не влетело!
Глобурда, зябко поежился, а потом уже совершенно театрально и напоказ задрожал, оглянулся на горящий и бегущий волнами, но ничего пока не транслирующий телеприемник, помещенный на тумбе в правом углу просцениума.
- Да-с. Закрывать на сегодня придется. А какие роли! Какие баталии! Ну, хватит ваньку валять! - Голос Глобурды вдруг из мягкого и заговорщицкого превратился в трескучий милицейский. - Все по местам!
И разнузданная медсестра медленно потянулась, хрустнула даже, как показалось Серову, всеми костьми сразу и в чем мать родила на стол операционный, развратно мерцая разными частями тела, полезла.
- Спирт! Скальпель! Огурчик!.. Или нет, сегодня без огурчика. Только вы уж, господин подполковник, душу мне не томите! Подмогните, пожалуйста! Один ваш взмах, и маркиз де Сад вскроет истинное нутро этой исторической шпионки и заговорщицы Рози Келлер... А затем и сознание ее вскроет, и мозг, и мозг...
Серов снова, как недавно во дворе, от этой наглой болтовни стал впадать в бешенство. Ему казалось, что настоятельно и требовательно приглашавшему его в "телетеатр" Глобурде как-то удается досылать свой свинцово-стальной взгляд со сцены в средние ряды кресел, удается вонзаться этим взглядом ему, единственному зрителю этого поганенького <телетеатра> , прямо в зрачки. Серов закрыл глаза.
Но бесцеремонный и наглый тексток телепьесы продолжал лезть в уши, щекотать ноздри, рот...
Маркиз де Сад. - Я резать не согласный.
Ведущий. - А если я вас оччень попрошу?
Маркиз де Сад. - Все одно. Ни к чему это. И что за пьеска такая, прости Господи.
Раньше лучше бывало.
Ведущий. - Раньше? Вы это про раньше, гражданин маркиз, бросьте! Вы кто? Подлый консерватор или преданный престолу революционер нового типа? А пьеска лечебная.
Кому нужно - тому и предназначенная.
Маркиз де Сад. - В гробу я такое лечение видал в белых тапочках.
Ведущий. - Ах ты, козел поганый. Ах Полкаш ты недорезанный, параноик бабахнутый!
Бери ланцет, говорю!
Маркиз де Сад. - Переломишься! Сам режь. А я баб не режу, я с ими по-другому управляюсь.
Ведущий. - А женушку свою? А Полину Карповну кто ухайдакал?
Маркиз де Сад (наливаясь гневом). - Ты мне в душу не лезь!
Ведущий. - Это почему же не лезть? На то я здесь, милок, и поставлен, чтоб в души ваши поганые лазить, чтоб комплексы ваши гнусные из них вытряхать. Полине Карповне небось побольней, чем Лильке, было? Ась? Не слышу ответа!
Маркиз де Сад. - Я резать отказуюсь. Пошел ты в свинячье гузно. (С угрозой.) Приедет Нилыч - все как есть доложу ему...
Ведущий. - Угу. Угу. Так. А кого же вы, мосье Полкаш, сыграть желали б?
Маркиз де Сад (потупясь, застенчиво). - Ельцина...
Ведущий. - Тю-тю-тю. Ну, ты, брат, хватил! Ты, ясное дело, псих, но до такой-то степени забываться зачем?
Маркиз де Сад. - А чего? Я ведь не критиковать. Я со всей душой... С уважением... А на кой мне твой маркиз! Я как Борёк хочу: раз-два, и пошабашили.
Ведущий. - Дурак вы, мосье Полкаш. Лечиться вам у нас и лечиться, я вижу... На кого замахнулся! А?.. Быдло!
Маркиз де Сад. - А чего? Я ведь сыграть только...
Ведущий. - Ну, и что же ты, пачкун гадкий, сделаешь в первую голову, когда Ельциным станешь?
Маркиз де Сад. - Приватизацию полную сделаю. И эту... как ее...
Р...реституцию... А тебя, сучий потрох, на рудники! Уран нюхать! сгною! С...С...
Ведущий. - Ах ты, пачкун гадкий, пачкун военный! А ну, марш в процедурный кабинет! Бе-гом!
Маркиз де Сад. - Не пойду... Я свободный человек... Не подходи. Не дамся.
Санитарам - дамся! Тебе - шиш!.. Шиш, шиш, шиш!
Ведущий. - Так. Бунт шестерок. (Говорит в сторону оператора.) Снимайте, прошу вас, без перерыва. (Снова обращается к группе больных.) Ну, тогда Председатель Секции Копьеносцев. Ваш выход. Ваша ролька. Хоть оно немного и не по сценарию, ну да пусть уж... Ремарка... хэгэгэм... по ходу пьесы.
Тут телеприемник дал неожиданную озвучку, из него вылетел мягкий хлопок, потом просыпались на пол короткие рубленые свисты, и Серов открыл глаза.
По громадному экрану ползли какие-то речные пятна, шла рябь, никакого изображения на нем так и не появилось, но зато раздался из ящика высокий, напряженный, сначала как всегда тревожащий, но потом и успокаивающий больных голос Хосяка:
- Ветер. Ветер у нас и жара. Пыльная буря в степи собирается. А у вас... У вас никакого ветра. Прохладно. (Серов тут же ощутил приятную, прильнувшую к щекам прохладу.) У вас тишь. Гладь. У вас покой и воля. Да, воля... Потому что вы все любите друг друга. Вы Глобурду Степана Витальевича - обожаете. А он вас.